прежде всего труд, труд и труд. Помните, что даже человек, одаренный печатью

гения, ничего не даст не только великого, но и среднего, если не будет адски

трудиться. И чем больше человеку дано, тем больше он должен трудиться. Я

себя считаю самым обыкновенным, средним человеком.

Я сделал протестующее движение рукой, но он остановил меня на

полуслове.

– Нет, нет, не спорьте, я знаю, что говорю, и говорю дело. Советую

вам, юноша, запомнить это на всю жизнь: вдохновение рождается только из

труда и во время труда; я каждое утро сажусь за работу и пишу, и если из

этого ничего не получается сегодня, я завтра сажусь за ту же работу снова, я

пишу, пишу день, два, десять дней, не отчаиваясь, если все еще ничего не

выходит, а на одиннадцатый, глядишь, что-нибудь путное и выйдет.

– Вроде "Пиковой дамы" или Пятой симфонии?

– Хотя бы и вроде. Вам не дается, а вы упорной работой, нечеловеческим

напряжением воли всегда добьетесь своего, и вам все удастся, удастся больше

и лучше, чем гениальным лодырям.

– Тогда выходит, что бездарных людей вовсе нет?

– Во всяком случае, гораздо меньше, чем принято думать, но зато очень

много людей, не желающих или не умеющих работать.

Мы повернули с набережной мимо Адмиралтейства к Невскому и шли молча.

Когда мы остановились у его подъезда, на Малой Морской, и он позвонил

швейцару, я не удержался, чтобы не высказать одну тревожившую меня мысль, и

снова вышло невпопад.

– Хорошо, Петр Ильич, работать, если работаешь на свою тему и по

собственному желанию, а каково тому, кто работает только по заказу? -

решился я спросить, имея в виду свои заказные работы.

– Очень неплохо, даже лучше, чем по своей охоте; я сам все работаю по

заказам, и Моцарт работал по заказу, и ваши боги - Микеланджело и Рафаэль.

Очень неплохо, даже полезно, юноша. Запомните и это.

Грабарь умолк...

– Очень бы советовал там молодым и даровитым художникам, - тихо

промолвил Грабарь, - которые склонны к художественной спеси и чванству, ибо

несколько неосторожно и слишком рано были возведены в гении, оглянуться

назад, на историю искусства, и хотя бы вслушаться в то, что мне некогда

говорил Чайковский.

Я думаю, они не будут на меня в обиде за этот совет...

Мы, сидящие в этом зале, - закончил Грабарь, - кое-что сделали. Да, мы

кое-что сделали, но в искусстве, как и в жизни, надо мечтать и верить, что

главное - впереди... Я хочу еще раз повторить: мы должны работать, работать,

работать во имя нашей Родины, нашего светлого завтра, и в вас, в молодежи,

вся наша крепкая сегодняшняя надежда!

Петр Кончаловский

Москва 1942 года. Тускло светят фиолетовые, синие фонари. Суровы темные

громады домов. В сером вьюжном небе шарит одинокий прожектор. Пустынно.

Ночь глядит в заклеенные крест-накрест бумагой окна. В квартире тихо,

все спят. Вдруг покой прорезает резкий звонок. В передней комендантский

патруль в белых дубленых полушубках. Проверка документов. Ручной фонарик

осветил фигуру хозяина.

– "Петр Петрович Кончаловский. Год рождения 1876-й", - читает боец. -

Пожалуйста, - возвращает он паспорт.

Патруль прошел в комнату к сыну, Михаилу, -все в порядке. Затем идут в

столовую, и луч фонарика внезапно озаряет лежащего человека.

– А это у вас кто тут?
– спрашивает красноармеец.

– Этот живет у нас без прописки, - отвечает Михаил.

Пучок света выхватил из мрака бледное молодое лицо с темными большими

глазами, скользнул по золоту эполет, сверкнул по рукояти сабли, сжатой

энергичной рукой, замерцал на газырях и погас, запутался в косматой черной

бурке. В темноту комнаты будто ворвался голубой кавказский рассвет. Стала

видна запряженная бричка, а вдали изумрудная долина, покрытая прохладной

тенью. Светает. Мирные дымы встают над аулом. Вверху в грозном одиночестве

ослепительно белый, снежный Казбек.

– Лермонтов, - узнают бойцы, - кто это написал?