ведет выше всех этих будней нашей жизни: хочется работать много-много и хоть

одну написать картину за всю свою жизнь, которая могла бы висеть хотя бы в

передней музея Старых Мастеров..."

И это писал художник, автопортрет которого наряду с выдающимися

художниками Европы был экспонирован в знаменитой галерее Уффицци во

Флоренции.

"Конечно, - говорил Кустодиев, - надо знать мировое искусство, чтобы не

открывать Америк, не быть провинцией, но необходимо уметь сохранить в себе

нечто свое, родное и дать в этом нечто большое и равноценное тому крупному,

что дает Запад. Ведь и Запад у нас ценит все национально оригинальное (и,

конечно, талантливое)..."

Игорь Грабарь

Вечер у Кировских ворот

Грабарь. Имя его стала почти легендарным. Ученик Репина, современник

Серова, Врубеля, Левитана, друг Бенуа. Автор блестящих исследований по

истории искусства. Крупнейший знаток музейного дела, реставрации. Видающийся

педагог. Академик... Словом, можно долго рассказывать о его феноменальной

по. охвату и эрудиции деятельности.

Небольшого роста, крепко сбитый, с гладко, до блеска, выбритой головой,

необычайно подвижный и в то же время предельно собранный, он поражал

окружающих своей энергией. "Крепыш" - так ласково называл его в письмах

Бенуа. И это очень точно сказано. Казалось, ему не было износу.

Осенний вечер 1947 года. Старая, тихая трехкомнатная квартира в доме у

Кировских ворот. На стенах кар-тдоны. Пейзажи. Около двадцати. Автор -

Левитан.

Эту коллекцию собрал академик Владимир Федорович Миткевич. В столице

его собрание широко извест-нрк Поэтому в доме часто бывают художники,

искусствоведы, коллекционеры. Сегодня у него в гостях Игорь Грабарь.

Обед подходит к концу. Произнесен шутливый тост за "бессмертных"

академиков. Подняты бокалы за святое искусство, за радость видеть и любить

прекрасное.

Осеннее солнце озарило стены просторной комнаты. Мерцают тусклым

золотом рамы. Одинокий луч скользнул по холсту Левитана, зажег краски.

"Летний вечер". Эскиз к знаменитой картине.

Околица. Печальный миг прощания с солнцем. Еще минута, другая, и

последние лучи пробегут по далекому лугу, сверкнут в вершинах леса, зажгут

багрянцем листву берез. Но пока еще розовеет небо. Еще холодные тени не

поглотили ликующие краски. Последняя вспышка зари окрасила бледным золотом

изгородь, деревянные ворота. Тень наступает, она погасила яркий изумруд

трав, покрыла лиловым пологом дорогу... Видно, как спешит нервная кисть

Левитана, чтобы остановить мгновение, запечатлеть миг последнего озарения.

– Полотна Левитана, - произнес Грабарь, - вселяли в нас бодрость и

веру, они заражали и поднимали. Хотелось жить и работать. Этот этюд написан

накануне смерти. Известно, как тяжело угасал Левитан. Он знал о

приближающемся конце. Знал. И все же вопреки запретам врачей работал. Такова

стезя великих - работать до конца!

Грабарь замолчал.

В большой комнате стало тихо. Только слышно было, как тикают старинные

часы.

Грабарь подошел к "Околице". Казалось, он хотел проникнуть в самое

сокровенное.

– А ведь знаете, если бы я послушал Малявина, мне пришлось бы бросить

писать пейзажи. Как-то Малявин зазвал меня к себе в рязанскую глушь. Я

пробыл у него несколько дней, в течение которых мы, конечно, только и

говорили что о живописи, лишь изредка прерывая эти беседы рыбной ловлей, в

которой ничего не понимали: мы были горе-рыболовами. Зато тем неистовее

спорили об искусстве. Малявин меня убеждал:

"Как же ты не понимаешь, что после Левитана нельзя уже писать пейзажи!

Левитан все переписал и так написал, как ни тебе, ни другому ни за что не

написать. Пейзажу, батенька, крышка. Ты просто глупость делаешь. Посмотри,

что за пейзажи сейчас на выставках? Только плохие подделки под Левитана".

Как я ему ни доказывал, что ни пейзаж, ни портрет и вообще ничто в