народная комедия "Блоха". Яркий, звенящий поток смеющегося цвета.

Перед зрителями предстал во всей первозданной красе русский лубок -

радужный, острый, простой. Он был бесконечно далек от стилизации "под

народность". Это была сама лесковская Русь - песенная и талантливая. В те

дни спектакль был откровением, открытием.

Постановщик спектакля режиссер Алексей Дикий говорил, что он мыслил

себе "Блоху" как представление-лубок. Поэтому пришлось забраковать эскизы

декораций, выполненные художником Крымовым. Они были написаны слишком

"натурально". Тогда-то и решили обратиться к Кустодиеву.

И вот в дирекцию театра привезли наконец, большой ящик с эскизами.

Собрались все, так как было известно, что от художника теперь зависит, быть

или не быть спектаклю.

"...Открыли ящик - и все ахнули. Это было так ярко, так точно, что...

роль... режиссера, принимавшего эскизы, свелась к нулю - ...нечего было

исправлять или отвергать... Художник повел за собою весь спектакль, взял как

бы первую партию в оркестре, послушно и чутко зазвучавшем в унисон".

А. В. Луначарский, бывший большим другом МХАТа 2-го, сказал во время

премьеры: "Вот спектакль, который кладет на обе лопатки весь

конструктивизм".

"Блоха" возвращала в театр зрелищность, яркость. Она восстанавливала в

правах театрального художника. В ней не было ни обычных для того времени

конструкций, ни экспрессионистских нагромождений, ни обнаженной машинерии. В

"Блохе" заявляла о себе та несомненная, бьющая через край народность,

которая присутствует в лубке, шуточной песне, лихой частушке, пословицах.

Это был Театр! Это было чародейство, под стать колдовству вахтанговской

"Турандот".

Кустодиев написал маленькое письмо-статью, обращенное к зрителям,

пришедшим на премьеру "Блохи" в Ленинградский БДТ.

"Многоуважаемый и дорогой товарищ зритель!

Легкое нездоровье удерживает меня дома и не позволяет вместе с тобой

быть на сегодняшнем спектакле, когда тебе будет показана "История Левши,

русского удивительного оружейника, и как он хотел перехитрить англичан"...

От тебя, дорогой зритель, требуется только смотреть на все это,

посмеяться над приключениями Левши, полюбить его - и унести с собой веселое

и светлое настроение празднично проведенного вечера. Мы делали все, чтобы

оно у тебя было, и надеемся, что работа наша не пропадет даром.

С товарищеским приветом Б. Кустодиев".

Читая эти строки, написанные за полгода до смерти, ощущаешь творческий

подвиг, свершавшийся художником каждодневно, ежечасно.

"Меня называют натуралистом, - говорил Кустодиев, - какая глупость.

Ведь все мои картины - сплошная иллюзия. Что такое картина вообще? Это чудо!

Это не более как холст и комбинация наложенных на него красок! В сущности,

ничего нет! И почему-то это отделяется от художника, живет своей особой

жизнью, волнует всех..."

Чудо. Как иначе можно назвать любое творение большого живописца? Разве

не чудо, что нас и сегодня чаруют полотна Тициана, Рубенса, Мане, Ренуара, а

в обиход прочно вошел термин "левитановская осень" и многие-многие другие.

С таким же правом мы можем безошибочно угадать и назвать

"кустодиевским" определенный тип женской красоты.

Можно поражаться стойкости художника, не сдававшегося и вопреки всем

невзгодам, мучительной болезни, продолжавшейся долгие годы, творившего

картины, восславляющие жизнь и радость.

...Как-то посетители Эрмитажа наблюдали такую картину. На белую

мраморную лестницу был положен дощатый помост, и по нему на руках подняли и

повезли в музей в кресле-коляске улыбающегося человека. Это был Кустодиев.

Друзья решили сделать ему подарок.

Художник писал после посещения:

"Был в Эрмитаже, и совсем раздавили меня нетленные вещи стариков. Как

это все могуче, сколько любви к своему делу, какой пафос! И так ничтожно то,

что теперь, с этой грызней "правых" и "левых" и их "лекциями", "теориями" и

отовсюду выпирающими гипертрофированными самомнениями маленьких людей. После

этой поездки я как будто выпил крепкого пряного вина, которое поднимает и