Студент невольно вздохнул. Разделение нашего труда устраивает его до тех пор, пока в эту обитель доставляют незаурядные произведения искусства, над которыми можно колдовать в свое удовольствие. Но когда приходит пора расставаться с ними, Студент, хотя и старается не подавать вида, испытывает чувства отца-одиночки, спроваживающего своего единственного наследника на покорение космических высот. Хотя Студент вряд ли догадывается о космических ценах на работы, проходящие через его руки. Ведь для него каждая вещь, над которой он пыхтит, бесценна. Не в том смысле, что за нее никаких денег не хватит; просто не может она, с точки зрения Студента, иметь эквивалента в презренных свободно конвертируемых бумажках.

Дюк, правда, тоже всегда начинает свой рассказ о любом произведении искусства словами о его бесценности. Однако через несколько минут он вполне спокойно говорит, какая именно сумма позволит ему не без сожаления расстаться с шедевром. Студент — другое дело, он не только реставрирует, но и раскрывает тайны произведений искусства, а что касается цены на них, то я как-то всегда обходился без его помощи, которой в этом деле дожидаться от Студента можно вплоть до Страшного суда.

Студент извлек из своих запасников недописанный холст и победоносно посмотрел на меня. Взгляд этот давно перестал меня смущать, потому что иного самоутверждения Студент не добьется в жизни даже при большом желании.

— Сумеете определить, кто это такой? — в вопросе Студента сквозит чрезмерное любопытство — дотягиваю ли я хоть примерно до его искусствоведческого уровня. Никак успокоиться не может, решил я, и проверяет знания своего хозяина постоянно. Расслабься, Студент, если бы не более важные дела, я б с атрибутикой справлялся сам. Но где для этого брать время?

— Боюсь ошибиться, кажется, Машков, — наконец-то отвечаю Студенту, и тот аж засветился от какого-то неподдельного счастья по поводу моей осведомленности:

— Правильно. Однако, позвольте спросить еще. Кто изображен…

— Не позволю, — перебиваю его. — Последний экзамен в своей жизни я сдавал давным-давно, а на профессора ты не тянешь.

Студент усмехнулся и горячо затарабанил:

— Ни один профессор, ни один академик на этот вопрос не ответит.

— Поэтому ты задаешь его мне?

— Просто удивляюсь, отчего с такой подготовкой вам неинтересно заниматься атрибутикой, ведь мы вдвоем могли бы…

— Каждому свое, Студент. Так что, считай, мы вдвоем сработали. Я назвал имя художника, а все остальное — твоя забота.

— Это эскиз Машкова к «Портрету поэта», который находится в Государственной Третьяковской галерее. До сих пор считается, что моделью «Портрета поэта» послужил Рубенович. Находящийся в моих руках эскиз отличается от этой картины лишь тем, что и лицо модели, и фигура выполнены в манере «традиционной серьезности». В окончательном варианте изображение лица поэта осталось без изменений, зато при написании фигуры в агрессивной, резкой манере, Машков уже достаточно явно ориентирован на ларионовские приемы. Однако главное не это. Одну минуту.

Студент залетел в свое хранилище, и я успел, не спеша, выкурить сигарету, пока наконец-то эта минута истекла.

Мой главный эксперт был возбужден до того, что не обратил никакого внимания на голубоватые клубы дыма, медленно плывущие по комнате.

— Смотрите, каталог выставки за пятнадцатый год, — Студент взмахнул передо мной тощей брошюрой с видом победителя всех академиков мира. — Он принадлежал самому Машкову, что вы на это скажете? Хорошо, но вот, «Портрет поэта», а рядом рукой художника написано «Яшвили». Я провел кое-какую работу, — скромно продолжил Студент, — и теперь с уверенностью могу сказать — на «Портрете поэта» изображен вовсе не Рубанович, а Паоло Яшвили.

— Хорошо, что не Паоло Веронезе, — облегченно вздохнул я. — Тут понимаешь, мне нужно сделать подарок как раз братскому Кавказу. Заверни работу и не куксись. Наверное, через несколько дней тебе предстоит свидание с Башкирцевой.

Студент вряд ли сиял так, если бы ему грозила встреча с современницей, грозящая закончиться не на рабочем столе, а под одеялом в узкой койке больнично-солдатского образца. Впрочем, на рабочем столе Студента места для женщины не найдется, даже если она сильно попросит.

Насчет братского Кавказа я пошутил, а Студент должным образом не прореагировал. Впрочем, откуда ему знать, что сегодня Кавказ больше нуждается в боеприпасах, чем в портретах своих великих поэтов.

Вот потому решил я повезти это незаурядное произведение искусства Коте Гершковичу. Давно не радовал его новыми приобретениями. Кроме того, Котя похож немного своим носом на так называемых лиц кавказской национальности, хотя и является представителем русскоязычного населения.

На первом этаже старинного особняка, в котором расположился концерн «Олимп», Котя устроил нечто вроде выставки-продажи достижений народного хозяйства стран с нормальной экономикой. Ничего удивительного, среди предприятий, входящих в систему «Олимпа», есть дистре-бьютеры «Кэнона», «Панасоника», «Сони». Так что поражаться изобилию всяческой техники не приходится. Больше того, в заведении можно приобрести даже канцелярские товары, от которых наша промышленность, похоже, давно отказалась. Так что, если для нужд моего офиса потребуются французские скрепки или немецкие «белила» вместе с финской бумагой, я уже знаю, куда обращаться.