С детства питать уваженье к другим:

Старших приветствовать, шапку снимая;

Там, где есть матери, — кланяться им.

Поцеловать натружённую руку

Белой ли, черной — нет разницы тут —

За материнскую горькую муку,

За материнскую нежность и труд.

Лишь, как одно исключенье на свете,

Не поклонился б я матери той,

Что народила таких вот, как эти, —

Сытых и хмурых от злобы слепой.

Топчутся в лифте озлобленно янки;

Шляпу средь них я снимаю один, —

Кланяюсь низко тебе, негритянка,

Кланяюсь низко, как матери сын,

За горечь улыбки, робкой и чистой,

За боль от мозолей честных твоих,

За сыновей, четырех коммунистов, —

И за линчеванных и за живых!

Как ее взор заблистал слезою!

И зашептались, меняя тон,

Гангстеры-мистеры между собою:

— Совет-Унион?

— Совет-Унион!

Лифт уже книзу шел в ту минуту.

Была негритянка счастья полна, —

И ей на миг показалось, будто

Все выше и выше летит она.

МАЯКОВСКИЙ ЗА ОКЕАНОМ

За крутыми волнами, за океаном,

Там, где солнце прячется в облаках,

Ходит он со мною спозаранок,

Руку мою держит в больших руках.

По мосту по Бруклинскому, по Бродвею,

Мимо небоскребов — стекло и сталь —

Он идет походкой широкой своею,

Теплый взгляд легко устремляя вдаль.

Любят его в черном Гарлеме негритята,

За версту улыбку его узнают,

В гости приглашают рабочие ребята —

Кочегары, грузчики, рабочий люд.

Он беседу братскую с ними заводит,

Чтоб легче правду людям найти.

Он для них волшебное слово находит,

Чтобы, как маяк, светило в пути.

И в Нью-Йорке душном клевета открыто

Злобою исходит среди бела дня,

И угрюмо хмурятся банкиры Уолл-стрита,

Золото в черных мешках схороня.

Кажется, на улицах ветер московский —

Гневом пролетариев асфальт накален.. .

— Здравствуйте, учитель!

— Здравствуй, Маяковский! —

Машет ему рук трудовых миллион.

Там, за океаном, он речью вещей

Веру пробуждает в сердце простом.

Слово его каждое молнией блещет,

Каждый шаг — свободы весенний гром!

ХЛЕБ

Я видел хлеб, что мистеры едят,

Когда в салуне пьяные сидят.

Был хлеб тот пресен, бел и невесом.

Лишенный вкуса, он, в ладонях сжатый,

Казался лишь комком бездушным ваты,

И аромата не отыщешь в нем.

Нет в хлебе том ни запахов пшеницы,

Ни рос ночных, тяжелых, будто медь,

Нет цвета зорь вечерних, что ложится

На колоски, чтоб радугой гореть.

К зерну пренебреженье кто поймет?

Иссушено, как существо живое.

Хлеб страшен мистерам: под белизною

Кровь запеклась и проступает пот.

Ведь хлеб выхаживал на ферме раб

Трудом бессонным, горькою любовью,

За каждый грамм расплачиваясь кровью,

Он сам давно от голода ослаб.

И вот ив хлеба вытравили пот,

Кровь честную и солнца светлый мед,

И ветра вздох, на вздох людей похожий,

Чтоб мистеров жующих не тревожить.

И, ненасытные, окутанные дымом,

Они сидят и дремлют на рассвете,

А хлеб уликой зла неумолимой

Лежит — неправды яростной свидетель.

ПШЕНИЦА

НА АМЕРИКАНСКОМ ПОЛЕ

Ты растешь и желтеешь,

Колосья лениво качая,

Там, где узкими акрами

Стиснута ширь полевая.

Есть на свете страна,

Где богатые нивы бескрайны.

Без полосок и меж

Разлился океан урожайный.

Ты растешь и желтеешь,

А фермер, что гнет свою спину,

Все дрожит над тобой,

Чтоб зимой с голодухи не сгинуть.

Есть на свете страна,

Где иные раздолья и реки,

Где в колхозных амбарах

Зерно заполняет сусеки.

Ты растешь и желтеешь,

Потом, как в прожорливый кратер,

Миллиардами зерен

Идешь ты в чужой элеватор.

Высыпают тебя

В океан по велению босса,