Капитализма живут мертвецы.

ПЕСНЯ ПРО СТЯГ

Шили красный стяг в ночи,

При мерцании свечи,

Чтоб о том на шахте темной

Не узнали палачи.

Молот вышили огромный,

Чтоб звенел по всей планете,

Чтоб росли, не зная гнета,

Внуки вольные и дети.

Рисовали серп — и лица

Расцвели: хорош на диво.

Пусть гуляет по пшенице

На американских нивах!

И древко нашлось из клена,

Чтобы веял стяг по ветру,

Здесь, над юностью зеленой,

Словно там, в Стране Советов!

Шла у них работа споро.

Красный стяг готов был скоро.

Где? — Полиция не знает.

Знают лишь одни шахтеры!

Шили красный стяг в ночи,

Прц мерцании свечи,

Чтоб о том на шахте темной

Не узнали палачи.

ПЕСНЯ МАТЕРИ

Лишь утро мглу ночную

Разгонит у дверей,

Мать в Гарлеме, тоскуя,

Ждет милых сыновей.

Двух кучерявых, боевых,

Двух белозубых, молодых,

Ждет милых сыновей.

Один погиб в Европе, —

Он в танковом бою

В обугленном окопе

Смерть повстречал свою.

И, вспомнив мать родную,

Не мог дать вести ей...

Мать в Гарлеме, тоскуя,

Ждет милых сыновей.

Двух кучерявых, боевых,

Двух белозубых, молодых,

Ждет милых сыновей.

Другой был коммунистом, —

Искал, свои права.

В раздолье, в поле чистом

Уж не шумит трава.

Он крикнул : — Не загубит

Зло правду, палачи ! —

На меднолистом дубе

Линчеванный в ночи.

Но смотрит в даль глухую —

День за день у дверей —

Мать в Гарлеме, тоскуя,

Ждет милых сыновей.

Двух кучерявых, боевых,

Двух белозубых, молодых,

Ждет милых сыновей.

* * *

Это вечно буду помнить, —

Это было ясным днем,

Это было на Гудзоне,

На материке чужом.

Шли рабочие предместья

Грозной поступью колонн;

Демонстранты пели песни,

Ввысь подняв кумач знамен.

Шли и матери и дети.

Синеглаза и бела,

Девочка, как вешний цветик,

На плече отца была.

С плеском в берег бились воды,

Волны — в пламени лучей.

Даже статуя Свободы

Засмотрелась на людей.

Так и шли б они лавиной

С песнями, за рядом ряд.

Да наперерез в машинах

Вдруг полиции отряд,

Чтоб дорогу взять охватом,

Демонстрантов разогнать...

Загремели автоматы —

Залп... огонь... и залп опять.

Старики кричат и дети.

Дочь отец спасти не мог, —

Пала девочка, как цветик

Окровавленный, у ног...

Это вечно буду помнить, —

Это было черным днем,

Это было на Гудзоне,

На материке чужом.

В ЛИФТЕ

Лифт на этаж поднимает любой

Утром, и в полдень, и поздней порой.

Входишь ли ночью, иль спозаранку —

Свет в нем не ярок, но и не слаб.

Встретит с приветом тебя негритянка,

Ее работа — все давн и ап *.

Черной старушке немало дела

От зорьки до ночи, и в тишь и в грозу.

На этой работе и поседела,

Другие — вверху, а она — все внизу.

Так же, как лифт, и вся жизнь тут проходит,

Горе согнуло, как ветер лозу.

Кто-то и пьет, и живет, верховодит,

Другие — вверху, а она — все внизу.

В лифте обычай давно соблюдают,

К нему с малолетства мистер привык:

Лифтерша белая — шляпу снимает;

Черная — мистер угрюм, как бык.

Шляпу поглубже натянет на уши,

Топчется, будто стоит на огне,

Будто измучен припадком удушья.

В лифте с такими ехать и мне.

Их до десятка вошло в кабину.

Морды — как ростбиф, под ворсом шляп.

Черная нынче ведет машину,

Выше и выше, все ап да ап.

Все отвернулись от черной — белые

Топчутся, будто быки ошалелые.

Не горняки — им сюда нету хода,

Не бедняки — всё банкирской породы !

Нет, меня мать научила родная