– Саша, а вы на кого учитесь?
– мило улыбаясь знакомой улыбкой, такой же как у дочери, спросила Светлана Сергеевна.

– Она еще в школу ходит, - Марат не дал мне ответить, хотя никто не заметил секундной заминки, в течение которой мы с ним сражались взглядами, мысленно ругая друг друга матюками.
– В следующем году в институт.

– А на кого?

– Она еще не думала.

Я от злости заскрежетала зубами. Да и папашка Ксюшин внимание на мое недовольство обратил.

– Она немая? Что ты ей слова не даешь сказать?

Марат меня убьет. Пришлось поспешно выкручиваться. Отставила бокал подальше, ладошки на стол положила и мило улыбнулась. Так мило, насколько могла.

– Я не немая, но Марат все правильно сказал. Я еще не думала.

Георгий Саныч довольно крякнул, головой мотнул и потер щеку.

– Сестра?

– Сестра, - кивнула.

– Тоже чеченка? Вас теперь много здесь крутится.

Мое хладнокровие держалось на тонкой ниточке. И этой ниточкой была уверенность в том, что Марат обязательно отомстит. Припомнит напыщенному разжиревшему уроду с лоснящимся лицом каждое оскорбительное слово. И он припомнил. Не сразу - позже. Но в ту минуту я даже не сомневалась. Смогла вежливо и загадочно краешком губ улыбнуться и откинуться на спинку стула.

– Нет, не чеченка.

– На русскую не похожа.

– Папуля, - предупреждающе одернула Ксюша, красная как рак. Ей было неудобно и неуютно от моей лжи, но сама она ничего не могла сделать. Оксана всегда предпочитала оставаться в белых перчатках, сетуя на несправедливость мира. Удобно, когда грязные дела за тебя делают другие, а тебе лишь остается возмущаться и проповедовать любовь с добром.
– Пожалуйста...

– Что я сказал? Правда не похожа. Глаза вон какие...нерусские.

– Почему нерусские?
– с интересом разглядывала его двойной подбородок.

– Да потому что.

– А вы кудрявый.

За столом повисла тишина. Лишь Марат едва скрипнул зубами. А вот Ксюшин папаша заинтересованно приподнял бровь.

– И что?

– Я читала, что кудрявых славян не было.

Пауза. Занавес. Я труп. Неожиданно Георгий Саныч хлопнул себя по коленям и громко рассмеялся.

– Уела. Снимаю шляпу. Хорошая сестрица у тебя, даром что татарка.

Я уж было хотела спросить, почему стала татаркой, но побоялась за здоровье. Свое. Лишь улыбнулась и снова вцепилась в бокал.

Ксюшин папа от меня отстал, но переключился на Марата, подначивая того и так, и эдак. В ход шло все, и я видела, как Марат с едва слышным хрустом сжимает кулаки, отчего проступающие вены на мускулистых руках начинают надуваться. Хотя на лице и мускул не дрогнул.

– Жениться решили, значит, - щелкнул языком мужик.
– Быстро вы.

– Папа! Мы четыре с лишним года вместе, - возмутилась Оксана с улыбкой.
– Сколько тянуть?

– Тогда чего сейчас сподобились? Ты чего, беременная, что ли?

Мама Оксаны побледнела.

– Гоша!

– Что? Чего это сейчас они решились вдруг жениться?

– Потому что теперь я работаю и могу полностью обеспечивать Оксану, - медленно, растягивая слоги, спокойно произнес Марат.
– Я, в общем-то, только этого и ждал, зная, как вы любите дочь. И как для вас важен ее комфорт и спокойствие. А сейчас я уверен, что могу обеспечить ее всем, к чему Ксюша привыкла.

На сей раз Ксюша изменилась в лице, спрятав пылающие щеки.

Отец Оксаны хмыкнул, снова крякнул и кивком головы предложил Марату выйти. Как только мужчины покинули комнату, краля кинулась к матери, и обе про меня забыли.

– Мам, почему он так?
– чуть не плача, заныла Ксюша.
– Мы же с Маратом столько лет вместе...Что он?..

– Он волнуется, милая.

– О чем?

– Все-таки твой Марат...Золотце, мы родители. Мы волнуемся.

– Ну что он, мам?
– взвыла Ксюша.
– Я его люблю, понимаешь?

Тут я кашлянула, привлекая к себе внимание, и женщины поспешно взяли себя в руки, начав вежливую, ничего не значащую беседу. Словно не мать и дочь, а незнакомые люди. Через десять минут вернулся Марат с ее отцом, и Ксюшины родители начали поспешно прощаться.

Только когда закрылась дверь, я смогла облегченно выдохнуть. И через минуту почти срывала с себя колготки и юбку. Оксана лишь со стола убрала, не став мыть посуду, и ушла в свою комнату. Вместе с Маратом. Я поползла на кухню, надеясь хотя бы теперь поесть по-человечески.