Тогда он снова попытался кричать — может, услышит кто в деревне, однако на выручку так никто и не пришел. Всем было невдомек, что Василек потерялся. Зина и Раиса спокойно спали, думая, что брат остался у матери. А мать тоже не беспокоилась, считая, что сын дома с дочерьми.

Охрипнув, мальчишка прижался к теплому боку козла и задремал. А когда заиграла заря и солнце стало золотить верхушки деревьев, он еще сквозь дрему услышал скрип телеги.

Сна сразу как не бывало. «Кто же это может ехать в такую рань? Да это же дедко Егор Ефремович. Он вечером почту в Вожгору отвозил, а сейчас обратно домой едет. Вот кто меня вытащит», — обрадовался тогда Василек. И, дождавшись, когда скрип плохо смазанных колес стал слышен более отчетливо, принялся звать:

— Дедко Ефремыч! Дедко Ефремыч! Вытащи меня! Я в могиле Фили… Вытащи меня!

Егор Ефремович отозвался не сразу. В Вожгоре он принял на дорогу стакашек и теперь спокойно похрапывал, зная, что лошадь домой и без хозяйского пригляда довезет.

Только когда Василек уже заплакал навзрыд, телега наконец остановилась.

— Ты есть кто?! — с дрожью в голосе прохрипел подвыпивший возница, приближаясь к могиле.

— Я Василек, Панкратьевны сын, — прозвучало оттуда.

— Василек? Так как же ты туды попал? — остановился Ефремыч.

— Провалился я…

— А, провалился? Сейчас я тебе вожжу брошу.

Ефремыч отстегнул от лошади вожжи, и один конец их с металлическим замком опустил в яму, не подходя близко.

Ухватившись за него, Василек уже хотел крикнуть, чтобы дедко тащил его, но, взглянув в зеленые глаза Пети, увидел в них укор.

— Ладно, Петенька, пусть тебя Ефремыч первым вытащит, а потом уж и меня. Нечего тебе тут голодному оставаться, — потрепал он козла по шее и защелкнул замок вожжи на ошейнике.

— Тяни, дедко!

Егор Ефремович потянул. Но когда вместо разговаривавшего с ним мальчонки из могилы показался с рогами, бородой и горящими глазами козел, отпустил вожжу со словами: «Нечистая сила! Нечистая сила!» — и, добежав до лошади, давай стегать ее ременкой, чтоб поскорее убраться с опасного места.

Приехав в деревню, старик обежал по домам. И еще долго не мог успокоиться и рассказывал всем и каждому, что с ним приключилось. Нашлись смельчаки, которые с собаками и палками пошли выгонять нечистого из могилы. Сколько смеху-то было потом над Егором Ефремовичем!

Напоминание об этом случае было ему не слишком приятно. И когда Василек повторил свой вопрос, он неохотно объяснил:

— Пьян я тогда был, вот и померещилось, — и поспешил перевести разговор на другое:

— Слышь-ка, олени рогами стучат…

Василек выглянул из чума. Возле самого входа крутились огромные, мохнатые собаки с высунутыми языками. А от ворот слышались мерный стук рогов и щелканье копыт оленей.

Вскоре появились и пастухи.

— У нас гости?..

Узнав, кто к ним пришел, особой радости не выразили.

— Мы ждали, что кого-нибудь постарше пошлют. Собирались домой съездить, семьи навестить, в бане помыться. А тут…

Поужинав, пастухи несколько смягчились.

— Заряжай, Вашка, патроны, — распорядился Яшка, рыжий, обросший щетиной крепыш. — Завтра пойдем олешков пашти.

Он сильно шепелявил, и вместо «с» у него получалось «ш».

Сразу после ужина пастухи легли спать на разостланные на полу мягкие постели. Печку жарко растопили и договорились — кто проснется, тот и подбрасывает дрова снова.

Ночью проснулись все от сотрясения чума. Олени били по нему рогами и копытами. Шатались шесты, трещали натянутые на шесты шкуры. Один из пастухов, подтянув ружье, вставил в патронник холостые патроны и дважды выстрелил в отверстие верхней части чума, куда сходятся шесты и выходит длинная труба от печки.

— Опять топтыгин вокруг ограды ходит, оленей и собак беспокоит, — пояснил старший из пастухов Нифон.

Он был высокий и грузный, с космами черных волос и шрамом на лице. В деревне его называли Лешим. Имея большую силу, Нифон, даже будучи пьяным, в занозу не лез и с деревенскими никогда не дрался. Мужики за это его уважали.

Яшка тоже имел кличку. За небольшой рост и толщину его прозвали «Яшка короткий на широком ходу». Кто им дал такие клички, Василек не знал, но удивительно — пастухи не обижались на это.

Когда зимой пастухи приезжали на оленях в деревню, ребятня так и липла к ним, особенно к Яшке.

— Дядя Яков, прокати на оленях, — просили мальчишки.

И он, широко улыбаясь, приглашал:

— Шадишь, братва!

В тайге рабочий день начинается рано. Обитатели чума недолго и поспали после появления топтыгина. Проснувшись, вскипятили чай, умылись и принялись завтракать.