тыльной стороне ладони. – Мне очень жаль. Я не…

– Забудь, - вскинул он голову, - все нормально.

И он снова вернулся к рисунку, взял палитру в руки. Он выглядел уставшим, и я вспомнила, как

однажды видела его спящим. Не отец ли тогда ему снился?

Я выпрямилась, подняла подбородок. Мы оба молчали.

– Я вроде как единственный ребенок в семье, - вдруг заговорил Норман, - который не пошел по

той дорожке, которую спланировал для него папа. Профессия художника выводит его из себя,

искусство для него – это кожаные сиденья в автомобилях и игра в покер.

Я улыбнулась. В открытую дверь ворвался ветерок, и мобильники под потолком закачались,

постукивая друг о друга.

– Мне нравится, - заметила я, указав на них.

– Да? Спасибо. А я люблю их форму. Вообще формы предметов всегда казались мне чем-то

интересным. Из всех уроков в школе я больше всего любил рисование и геометрию. В ней есть

что-то стабильное. Аксиомы и теоремы никогда не меняются, в них все понятно и логично.

– Логично, - эхом откликнулась я.

– Хорошо, когда что-то остается неизменным. Ты как бы можешь пройти тысячу миль, а потом

обернуться и увидеть, что какие-то вещи все такие же, какими ты их помнишь. Стабильность.

– Это замечательно, - отозвалась я тихо. – Стабильность.

Несколько минут мы молчали. Я все еще чувствовала свою вину за то, что только что произошло,

пусть даже он и сказал, что все в порядке.

– Норман.

– Да, - он поднял на меня глаза чуть позже, чем ответил, и момент был упущен. Но сказать что-то

мне по-прежнему хотелось.

– Помнишь, ты как-то спросил, нет ли у меня вещей, о которых мне не хочется говорить?

Он почесал затылок.

– Ага, было дело.

– Так вот, они есть. – Я сняла очки. – То, какой ты видишь меня сейчас… Это не настоящая я.

Обычно я не такая.

Он приподнял бровь.

– Дело в том, - продолжала я медленно, вцепившись пальцами в стул, - что дома меня все

ненавидят.

Я думала, он остановит меня, но он ничего не сказал. Этот момент всегда самый страшный: ты

думаешь, что тебе не дадут договорить, но люди не делают ничего, чтобы прервать твою речь, и

тогда тебе приходится продолжать складывать свои мысли в слова.

– Я была очень толстой. Мы постоянно переезжали с места на место, пока, наконец, не осели в

Шарлотте. И там кто-то пустил слух, что я переспала с одним парнем из школы, но это была ложь.

Я даже толком не знала его. Мы просто болтали, и…

– Коли.

– Нет, - теперь я уже не могла позволить ему прервать меня. – Ничего не произошло, но на

следующий день все стали обзывать меня, и это продолжается до сих пор. Поэтому я была так

груба с тобой, когда мы встретились. Просто я не привыкла к тому, чтобы кто-то был дружелюбен

ко мне.

– Тебе не обязательно рассказывать мне все это, – мягко сказал он.

– Я делаю это не потому, что считаю себя обязанной, просто ты – единственный, кому я сама хочу

рассказать обо всем.

Я опустила глаза, не в состоянии взглянуть на него. Норман подошел ко мне.

– Коли.

Я лишь покачала головой.

– Это – настоящая я, Норман. В смысле, я не делала тех вещей, о которых все говорят, но для них я

шлюха – и точка.

Слова дались мне с трудом, вылетали наружу, царапая мне горло.

– Коли, - тихо повторил Норман.

– Им наплевать, что их слова делают со мной, - призналась я. – А меня это едва ли не убило.

– Но ведь не убило, - он взял меня за подбородок, заставляя взглянуть ему в глаза. – Ты знаешь

правду, Коли, и этого достаточно. Остальное не имеет значения.

Перед моими глазами пронеслись все события прошлого года, каждый крохотный миг. Лицо

Чейза Мерсера и скачущий по нему луч фонарика. Кэролайн Давэйс, вытаскивающая из моей

сумки лифчик. Мужчина в тату-салоне, склоняющийся ко мне с иглой («Будет больно»). Мама,

сидящая напротив меня за обеденным столом и спрашивающая, что случилось.

Я сидела во вселенной Нормана, и вся моя жизнь скользила перед глазами, быстрее и быстрее, и

я невольно сцепила пальцы в замок.