был важен для меня, но даже близко не так, как Норман.

Конечно, это очень глупо, но с того первого вечера, когда он убрал прядь волос с моего лица, что-

то изменилось. Может быть, не для него, но для меня – точно.

Все это были мелочи. Например, как мы сидели в тишине, и как в его комнате стало появляться

«место для меня» - стул, на котором я ему позировала, стакан, который он подавал мне, когда я

говорила, что хочу пить, пульт от телевизора, который Норман откопал специально для меня, ведь

сам он никогда не смотрел никаких передач. Уходя, я спрашивала себя, не смотрит ли он на все

эти вещи после ухода, думая обо мне?

Обстановку в его комнате я уже знала, как свои пять пальцев, и портреты Морган и Изабель и

мужчины, стоявшего у машины, словно приветствовали меня каждый вечер, точно добрые друзья.

Сквозь темные стекла очков я оглядывала стены и представляла, как на одной из них тоже будет

висеть мой портрет. А дома я все чаще приглядывалась к портрету Миры и спрашивала себя, как

же буду выглядеть на рисунке я.

С той минуты, как Норман впервые пришел в «Последний шанс» с красками и палитрой

подмышкой, меня охватило ощущение тайны, будто мы с ним знали какой-то секрет, о котором

больше никто не подозревал. Когда выдавалась минутка, чтобы поработать, Норман рисовал

меня, и чаще всего он смотрел на меня рассеянным взглядом, как смотрел бы на яблоко, форму

которого хотел передать. Но иногда я ловила его взгляд и понимала, что он по-настоящему

смотрит на меня, и тогда…

– Эй, Пикассо, – раздраженно кричала Изабель в окошко. – Мне нужны луковые кольца. Сейчас же.

– Конечно, - Норман откладывал кисть и возвращался к готовке.

Показывать рисунок он по-прежнему отказывался.

– Плохая примета, - пояснил он в ответ на мой первый вопрос. – Ты обязательно увидишь его, как

только я все закончу.

– Но я хочу посмотреть сейчас! – как и мама, я не умела ждать.

– Сейчас в нем нет ничего интересного, - качал головой Норман. – Работа в процессе, так сказать.

У Нормана были свои секреты. Телефон звонил каждый вечер в одно и то же время – в 10:15.

Норман никогда не брал трубку, а мужчина на другом конце никогда не произносил ни слова и

лишь прокашливался, словно ждал, что кто-то другой сделает за него первый шаг.

Мне хотелось поднять трубку и заставить отца Нормана (а я была уверена, что это он!) поговорить

с сыном, но так и не решалась.

– Норман, - сказала я однажды, когда телефон снова зазвонил, - пожалуйста, ответь. Прошу тебя.

Ради меня?

Он только покачал головой.

– Подбородок вверх.

Когда мы не препирались по поводу телефона, мы слушали музыку, и я, к своему ужасу, даже

полюбила некоторые из его хиппи-песен. Или же я включала телевизор и листала каналы, пока

Норман не начинал комментировать шоу. Однажды я попала на какое-то ток-шоу, куда

пригласили Кики Спаркс, и познакомила Нормана со степ-платформой, своей мамой и ее

премудростями. Норман заинтересовался: он даже отложил кисть и прислушался к рассказу мамы

о «Супер-сжигателе калорий»

– Она молодец, - заметил он, когда мама закончила свою речь и гости студии захлопали.

– Знаю, - кивнула я. – Иногда мне сложно поверить, что она – моя мама.

– О, а мне – ничуть, - он снова взглянул на экран. – В тебе много от ней.

– Не может такого быть.

– Говорю тебе, - он снова взял кисть и вернулся к рисунку.

– Например? – его слова удивили меня.

– Подбородок вверх, - я закатила глаза, но он продолжил говорить: - Например, твое лицо – оно,

как и у нее, в форме сердечка. И то, как вы держите руки, когда разговариваете – кладете на

талию. И то, как ты улыбаешься.

Я посмотрела на маму, блиставшую на национальном телевидении.

– У меня не такая улыбка, - покачала я головой.

– В точности такая, - возразил он. – Ты посмотри на нее, Коли. Она настоящая! Многие люди

хотели бы улыбаться искренне, но у них не выходит, а вот твоя мама улыбается от того, что любит

то, что делает.

На экране какая-то женщина спрашивала маму о побочных эффектах витаминов, и мама