сказать с уверенностью, что новый том занял подобающее ему

место в твоем творчестве.

Вторник, 25 апреля.

Сегодня, на распродаже г-жи де Бальзак *, я поднял цену

на рукопись «Евгении Гранде» до одиннадцати тысяч франков.

На какое-то мгновение мне показалось, что рукопись — моя, но

я был ее обладателем всего пять минут.

Суббота, 29 апреля.

Вчера, прежде чем идти на обед к «Спартанцам» *, я зашел

заплатить небольшую сумму к Ванну, торговцу японскими без

делушками. В передней комнате я увидел седую женщину,

с виду бабушку, которую я наверняка знал когда-то молодой, —

304

она чем-то напомнила мне Жизетту. Я прошел в другую ком

нату, стараясь остаться незамеченным. В глубине души я

опасался, как бы та, кого я так верно воспроизвел в образе

Душеньки * в «Актрисе Фостен», не набросилась на меня с

бранью.

Как вдруг эта женщина подходит ко мне и говорит: «Ах, это

вы, Эдмон? Я сначала вас и не узнала. Только по голосу дога

далась, что это вы». Ласково улыбаясь, она взволнованно гово

рит мне о прошлом, о моем брате, о Сен-Викторе, хвалит мои

книги, которые она читает с таким удовольствием. То ли она и

не читала последней книги, то ли она хорошая притворщица,

и так остроумно показала мне, что будто бы не узнала себя

в ней?

А все-таки грустно встретиться после двадцатилетней раз

луки: словно находишь труп своих воспоминаний. < . . . >

Вторник, 23 мая.

«У Гюго есть мысли по любому вопросу», — сказал кто-то у

нас за столом. «Да не мысли! Только образы», — заметил Бер

тело. <...>

Пятница, 26 мая.

Сегодня или вчера мне исполнилось шестьдесят лет?

Вторник, 6 июня.

Нынче вечером госпожа Доде прочла мне несколько заметок

из дневника, куда она записывает свои впечатления вот уже три

года. Это произведение литературы * — изящное, отточенное,

изысканное, имеющее, быть может, тот недостаток, что оно

слишком литературно и, пожалуй, не является непосредствен

ным отражением на бумаге живых человеческих чувств. Среди

этих заметок имеется рассказ о том, как я читал мои три послед

них романа: «Девку Элизу», «Братьев Земганно», «Актрису

Фостен». Госпожа Доде читает мне этот рассказ, вернее, начала

читать и вдруг останавливается и не хочет продолжать. < . . . >

Среда, 14 июня.

При взгляде на неподвижные узоры ковра его охватывала

печаль. Ему хотелось видеть на ковре переливающиеся краски,

движущиеся отблески. Он пошел в Пале-Рояль и купил за боль-

20 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

305

шие деньги черепаху. И был счастлив, когда это живое пятно

двигалось, поблескивая, по его ковру.

Но через несколько дней сияние рогового панциря начало

казаться ему тусклым. Тогда он отнес черепаху к позолотчику,

и тот покрыл ее позолотой. Движущаяся позолоченная игрушка

сильно его занимала, пока вдруг ему не пришла в голову мысль

отдать черепаху ювелиру, чтобы тот вставил ее в оправу. Пан

цирь инкрустировали топазами. Он был в восторге от своей вы

думки, — но от инкрустации черепаха умерла.

Оригинала, придумавшего все это, привел ко мне сегодня

Эредиа. Это молодой Монтескью-Фезансак; * для визита ко мне

он надел штаны, сшитые из пледа какого-то шотландского

клана, и даже заранее настроился ad hoc: 1 литературный чу

дак, немного не в своем уме и при этом обладающий высшей

утонченностью вымирающих аристократических родов.

Суббота, 24 июня.

В последние дни газеты много пишут о моем завещании: *

у меня такое чувство, словно я сам себя пережил. <...>

Четверг, 6 июля.

Сегодня я провел день в Медане, у Золя, с четою Доде и с