устарело, а?» Да, поистине для нашей эпохи критики и анализа

этот гений 1830 года слишком наивен; маска, делающая Три-

буле глухим и слепым, так что он даже перестает различать,

где право, где лево, — пожалуй, чересчур детская драматурги

ческая находка.

Спектакль продолжается под легкий шелест программ и

шуршание шелковых платьев, похожие на шипенье раскален

ной сковородки, — эти звуки свидетельствуют о том, что зал

скучает, и обычно предшествуют свисткам.

Перевожу взгляд со сцены на главную ложу, где сидит пре

зидент Греви, совершенная развалина, потом на нижнюю ложу

возле сцены, в тени которой виднеется Гюго, прикрывающий

рукою свой огромный лоб.

Принцесса, питающая ненависть к лиризму, будь он хорош

или плох, то и дело возмущается нелепостями пьесы, причем

возмущение ее подогревается легким приступом ишиаса. Она

говорит такие вещи, за которые гюгопоклонники выкинули бы

нас из зала, и наконец, в финале четвертого действия, уходит.

А мы удерживаем фрейлин, чтобы ее уход не был замечен.

И вот наконец пятый акт: Франциск I, право, слишком уж

похож на Гоше Майе, маленькая Барте у входа в дом Сальта-

бадиля держится словно Красная Шапочка, а потерявший го

лову Гот бьет в набат так, как будто он звонит к обеду, и,

в завершение нескончаемого монолога, облегченно восклицает:

«Я убил свое дитя!» Зал мрачно пустеет, люди выходят, как

бы стыдясь, что у них недостало смелости аплодировать.

У входа я вижу каких-то людей, делающих вид, будто они хо

тят впрячься в карету поэта, но подозреваю, что в зале их не

было.

Воскресенье, 26 ноября.

Посвящаю эту мысль политическим деятелям. Я нахожу, что

наилучший способ быть полезным своей стране — это прожить

свою жизнь так, чтобы не взять ни одного су из государственной

казны.

Четверг, 30 ноября.

Весь вечер провел у Доде.

Банвиль, как известно, необыкновенный мастер шутливой

беседы с ее шутовской иронией, неожиданными противопостав-

310

лениями, причудливыми характеристиками, подлинно артисти

ческим паясничаньем. Он рассказывает о Борнье, которому

г-жа Скриб поручила выправить грамматические ошибки в со

чинениях мужа и который заменяет невинные ошибки водеви

листа своими собственными дурацкими ошибками. Уморительно

рассказывает он о жизни любвеобильного Сильвестра, разрыва

ющегося между тридцатью шестью семьями. И о людской тол-

потне, и еще о куче разных вещей. Когда я спросил у него,

почему он не продолжает записок о детстве, напечатанных в

последнем томе его «Воспоминаний» *, он ответил, что не хочет,

как Дюкан, описывать эпилептические припадки своих друзей.

Пятница, 8 декабря.

< . . . > Быть может, некоторые честные люди и не любят

правды в литературе, но можно с уверенностью сказать, что

все нечестные люди ее ненавидят.

Воскресенье, 17 декабря.

На днях мне пришла мысль сделать альбом из ста современ

ных офортов — будет чем занять время между обедом и нача

лом работы, которое прежде я отводил курению. И я всматрива

юсь в офорт Сеймура Хэйдена, в черноту прибрежного леса; за

всю историю гравюры никому, даже Рембрандту, не удавалось

достигнуть такой черноты — мягкой, глубокой, черноты, в кото¬

рой сливаются жирная чернота рисунка, выполненного сажей,

и бархатистая темнота глаз, глядящих из-под длинных черных

ресниц. < . . . >

Вторник, 19 декабря.

< . . . > Когда Золя высказывает какую-нибудь мысль — это

всегда небескорыстно, всякий раз это защитительная речь pro domo suo 1. Сегодня он прямо утверждал, что в непрерывной пуб

ликации автором все новых произведений, хороших или плохих,