благодаря туману, о котором шла речь, славянин в метель не

думает о холоде, — а у меня мысль о смерти сразу же тускнеет

и исчезает».

За обедом мы упрекали, и справедливо, молодых в том, что

они смотрят на природу не собственными глазами, а сквозь

книги своих предшественников.

Четверг, 9 марта.

Обед у Золя.

Изысканный обед: зеленый суп, лапландские оленьи языки,

рыба по-провансальски, цесарка с трюфелями. Обед для гурма

нов, приправленный оригинальной беседой о самых вкусных

вещах, какие только может подсказать воображение желудка,

и под конец Тургенев обещает угостить нас русскими вальдшне

пами — лучшей дичью на свете.

От пищи беседа переходит к винам, и Тургенев, со своим

неподражаемым искусством рассказчика, изображает нам,

словно художник, легкими мазками, как на каком-то немецком

постоялом дворе распивают бутылку необыкновенного рейн

ского вина.

Сначала описание залы в глубине гостиницы, вдали от улич

ного шума и грохота экипажей; потом приход степенного старого

трактирщика, который явился сюда в качестве уважаемого сви

детеля процедуры; появление дочери трактирщика, похожей на

Гретхен, — с добродетельно-красными руками, усеянными бе

лыми пятнами, какие можно видеть на руках всех немецких

учительниц... И благоговейное откупоривание бутылки, от ко

торой по всей зале распространяется запах фиалок... И, нако

нец, — полная мизансцена этого события, рассказ, уснащенный

теми подробностями, какие изыскивает наблюдательность

поэта. И эта беседа, и вкусная еда не вяжутся с прорывающи

мися время от времени сетованиями, жалобами на наше собачье

ремесло, на то, как мало счастья и удовлетворения несет нам

судьба, как глубоко равнодушны мы ко всякому успеху и как

терзают нас всякие мелкие неприятности. < . . . >

301

Суббота, 11 марта.

Обедаю вместе с г-жой Адан у супругов де Ниттис. По сути

дела, в этой женщине нет ничего, никакой неповторимой жен-

скости. Она такая же, как все. В ее поблекшей красоте я нахожу

даже нечто банальное, какое-то сходство с внешностью Лажье.

Нос у нее отдает жительницей парижского предместья, глаза го

лубые, как глянец на дешевой фаянсовой посуде.

О своем журнале * она говорит словно о бакалейной лавке.

Литература, в ее глазах, — это рукописи, и только рукописи.

Поглощенная своей коммерцией, она, по-видимому, не умеет от

личить оригинальное от избитого.

Какой замечательный прототип для героини романа — совре

менная деловая женщина... Ах, будь я помоложе!

Четверг, 16 марта.

<...> Все, что написано в возвышенном стиле, — возьму при

мер из современной литературы, — все, что восхищает меня в

прозе Мишле, как раз легче всего охаять с точки зрения лите

ратурного вкуса газетного репортера.

«Накипь» — пантомима без декораций. Слишком мало лите

ратуры.

Среда, 22 марта.

Вильдей сказал мне сегодня: «С Республикой покончено. Де

нежные люди были на ее стороне. Она помогла им порядочно

заработать в эти годы... Но крах восстановил их против Респуб

лики... И поскольку дела находятся в таком состоянии, что

нельзя ожидать длительного подъема, Республике — конец».

Я хотел бы найти для фразы такие мазки, какими худож

ник создает набросок: легкое прикосновение, мягкое касание,

так сказать, прозрачность литературного письма, чтобы оно вы

рвалось из оков тяжелого, неповоротливого, туповатого синтак

сиса наших правоверных грамматиков.

Четверг, 30 марта.

<...> В литературе меня интересует только жизнь души,

душевные драмы; самые любопытные происшествия во внешней

жизни человека кажутся мне достойными лишь романов для

публичных читален.