желал — желаю и сейчас — таких событий в области политики,

которые противоречат моим собственным интересам. Так, во

преки рассудку, я хочу, чтобы Гамбетта завтра же был сбро

шен, а ведь ничего не может быть хуже для продажи моей

книги.

Пятница, 27 января.

Переживет ли моя книга нынешний финансовый и полити

ческий крах? *

Воскресенье, 29 января.

Получил письмо от госпожи Доде, в нем есть одно любопыт

ное место.

В коллеже, где учится ее сын Леон, задали французское со

чинение: описать смерть какого-то персонажа, не знаю, какого

именно. Один за другим три ученика читают свои сочинения,

и оказывается, что все трое списали сцену сардонической аго-

297

нии * из «Актрисы Фостен». И вот — комическое изумление

учителя, совершенно незнакомого с современной литературой;

а тем временем юный Леон посмеивается себе в усы, — которых

у него еще нет.

И тут же мне попадается на глаза газета, где какая-то дама

упрекает меня в том, что моя книга портит нервы женщинам.

Суббота, 4 февраля.

<...> Сегодняшний финансовый кризис породил недурной

анекдот. Бедняга, из числа ощипанных, рассказывая знакомому

о своем разорении, напоследок говорит: «И вот, теперь я не

знаю, где взять сотню франков». — «А я не знаю, где взять два

миллиона!» — отвечает тот и сует ему сто франков в руку.

Шолль будто бы сказал Мопассану, что решительно соби

рается оставить политику * и засесть за роман, но не знает,

стоит ли писать роман аналитический в духе Бальзака, или же

приключенческий в духе Понсон дю Террайля... что у первого

есть собственно человек двадцать поклонников, вроде Шолля,

а романы второго читаются в самых глухих городишках и де

ревнях. Ну и писатель, нечего сказать, и что за низменные

идеалы в этой жалкой голове!

Вторник, 7 февраля.

Валлес, который завидует всякой славе, если это не его слава,

и не возражает, чтобы мое имя гремело в прошлом, но не в на

стоящем, почти добродетельно возмущается мной *, делает из

меня помесь маркиза де Сада с мадемуазель де Скюдери, сравни

вает мою книгу с жужжанием шпанской мушки в больничном

колпаке, высмеивает описанную мною сардоническую агонию.

Да, не отрицаю, эта сардоническая агония — вымысел, плод

воображения... но она возможна, она вероятна. Я не осмелился

бы описывать ее, если бы не имел некоторых сведений. Вот что

случилось с Рашелью. У нее была старая служанка, к которой

она была очень привязана, я списал с нее старуху Генего. И эта

служанка заболела, тяжело заболела; однажды ночью актрису

разбудили, говоря, что больная в агонии. Вся в слезах, Рашель

спускается вниз, она искренне горюет; но не прошло и четверти

часа, как артистка уже с головой ушла в наблюдение за агонией

этой женщины, которая стала для нее чужой, стала сюжетом.

Об этом случае мне рассказала Дина Феликс *. < . . . >

298

Среда, 8 февраля.

Мои собратья не замечают, что «Актриса Фостен» совсем не

похожа на мои прежние книги. Они, по-видимому, и не подозре

вают, что в этом романе есть нечто совершенно новое: в изу

чение действительности введены поэзия и фантазия, — и что я

попытался продвинуть реализм вперед, придать ему некие ли

тературные полутона и светотени, которых ему недоставало.

В самом деле, разве природа перестает быть реальной, когда на

нее смотришь при свете луны, а не при блеске полуденного

солнца?

Да, в моей последней книжке есть что-то новое, и быть мо

жет, лет через двадцать вокруг нее возникнет целое направле

ние, так же как ныне есть направление, восходящее к «Жер-

мини Ласерте».

Суббота, 11 февраля.

«Актрису Фостен» крушат по всей линии. После Ульбаха —

Шапрон, после Шапрона — Дельпи. Все эти господа отрицают за