вые органы изображенного на полотне натурщика; и этому по

мешательству, заимствованному из описания последних лет

жизни Тернера, — чисто эстетическому, безобидному помеша

тельству, не имеющему у меня никакого скрытого смысла, Золя

придает грязный, бесстыдный оттенок, и это даст ему возмож

ность продать лишних несколько тысяч экземпляров книги.

А самоубийство в конце романа — разве не похоже, что эта раз

вязка появилась от постоянного общения с Бузнахом?

По существу, Золя занимается лишь перелицовкой литера

туры, и теперь, закончив переделку «Манетты Саломон», он

собирается перекроить «Крестьян» Бальзака *.

Суббота, 10 апреля.

В четыре часа случайно зашел к Шарпантье, где застал

Золя, и заговорил с ним о его книге, с честным намерением вы

сказать ему некоторые свои соображения, разумеется со всей

деликатностью, какую принято соблюдать между собратьями по

вере.

Итак, я сказал ему, что нахожу очень тонким и изящным

описание любви Кристины, раскрывающейся во время целомуд

ренных посещений ею художника; но мне кажется, что начало

и завершение этой любви неправдоподобны... Тут он прервал

меня, говоря, что в жизни все бывает, все бывает... В ответ я

заметил, что не уверен в этом... и что нам, в особенности ему,

ставшему во главе натурализма, надлежит создавать произве-

1 Утонченное ( англ. ) .

397

дения более правдивые, менее надуманные, чем создает самый

отъявленный спиритуалист. Затем я сделал еще одно критиче

ское замечание, что, по-моему, он напрасно вывел себя одно

временно в двух обличиях, Сандоза и Клода, и снова отозвался

с похвалой о начале романа. Тут Золя сделался молчаливым,

лицо его как-то посерело, и мы расстались.

В семь часов мы снова встретились, супруги Золя и я, на

званом обеде у Доде. Сразу же по поводу выставленной Ра-

фаэлли светлой картины пастелью, с изображением его внучки,

которую я похвалил, Золя заявил, что у Рафаэлли вымученный

талант и ему не хватает искренности... Все сели за стол. Доде

крикнул мне: «Гонкур, я купил для вас сморчки у Жоре». В от

вет раздался резкий голос госпожи Золя: «О, в наши дни

сморчки не диковина, они стоят всего три франка...» Она де

лает подобные любезные замечания в течение всего обеда. Бед

ная госпожа Шарпантье весь вечер пытается ее умаслить; по

поводу поданной на стол рыбы в винном соусе, выписанной

Доде из Марселя, она хвалит госпожу Золя за ее уменье гото

вить это блюдо и получает отповедь: «Право, сударыня, вы как

будто намекаете, что я провожу всю жизнь на кухне».

Мы сидим в гостиной. Я роняю две-три фразы, и каждый

раз Золя мне противоречит; я начинаю нервничать, и вот ме

жду нами разгорается спор об уме. Для Золя ум — ничто. И во

обще ум — это не ум, а понятливость, наблюдательность... ко

роче говоря, он дает все возможные определения ума, кроме

тех, которые даются в словаре. Напрасно я пытаюсь вывести

спор из области литературы, прославить ум, одухотворяющий

беседу, воспеть ум некоторых провинциалок, не имеющих обра

зования, — Золя желает говорить только о себе и наконец вели

чественно провозглашает: «Я ставлю силу выше ума!» — и до

бавляет: «Кстати, как вы знаете, Флобер не уважал ума».

Давно уж назойливость и грубость возражений Золя вызывали

у меня желание сказать ему какую-нибудь колкость, но мне не

хотелось, чтобы она была слишком личной; поэтому в глубине

души я поблагодарил его за то, что он дал мне эту возможность,

подставив под удар Флобера, и сказал: «Да, то, что вы говорите

о Флобере, — правда... Это был человек гениальный, но начисто

лишенный ума... и бог, по великой доброте своей, сделал так,

что писатели питают полное презрение к тем качествам, коими

не обладают...»