ный — для сельских романов и для путешествий, лимонный —

для сатир и эпиграмм, рыжий — для простонародных сюжетов,

красный — для романов с социальной тенденцией. Этот люби

тель книг, по имени Нуайи дошел до такого идиотизма, что

умудрился втиснуть в три цвета поэзию и прозу Гюго, причем

разница в оттенках указывала на изменение политических

взглядов Гюго в то или иное время. < . . . >

Четверг, 18 марта.

<...> Волосы крупными кольцами, вроде волос-змей на го

лове Горгоны, загадочный взгляд из глубины темных орбит,

таинственные глаза сивиллы Микеланджело, чисто греческая

красота черт, лицо нервное, страдальческое, словно помятое; и

под этой оболочкой мозг, который постоянно преследуют стран

ные, извращенные, мрачные и наивные мысли, словом, смесь

крестьянина, фигляра, пройдохи и ребенка, — таков этот чело-

1 Блеск ( итал. ) .

392

век. Существо чрезвычайно сложное, но не лишенное своеоб

разного обаяния... Чего стоит хотя бы изобретенная им особая

музыка стиха, похожая на шелест крыльев ночной птицы в

предсмертном хрипе дня. В сущности, этот Роллина — очень

интересное порождение дома Каллиас *, этой мастерской для

повреждения рассудков, создавшей столько чудаков, маньяков

и просто помешанных... Он рассказывает нам о чарах Цирцеи,

о поистине колдовских чарах этого дома, из-за которых он, сидя

в своей мэрии, все время поглядывал на часы, не в силах до

ждаться минуты, когда сможет наконец умчаться в батиньоль-

скую Обитель, где с раннего вечера до глубокой ночи несколько

молодых взбунтовавшихся умов, подстегнутых алкоголем, пре

давались безудержному разгулу мысли, головокружительной

словесной акробатике, изобретая самые сногсшибательные па

радоксы и самые разрушительные эстетические теории, и не

истовствовали, под председательством красавицы — хозяйки

дома, их слегка помешанной музы. Ими овладевало особое

интеллектуальное опьянение, — как от гашиша, говорит Рол-

лина, — которое мешало им работать, так как они целиком отда

вались этой оргии разговоров в доме, где говорилось так легко,

как ни в каком другом месте Парижа.

Воскресенье, 21 марта.

Сегодня в «Голуа» помещена статья «О старости писателей»

Элемира Буржа, который требует, чтобы я занимался исключи

тельно спасением своей души, по примеру Корнеля и Расина, и

мне захотелось ответить этому юному Тартюфу следующим

письмом:

«Как, сударь, мне, заработавшему около тридцати тысяч

франков на «Актрисе Фостен» и «Шери», имеющему возмож

ность в течение десятка лет издавать на тех же условиях все

романы, какие мне вздумается написать, будь они хороши или

плохи, мне, который из страха упасть в собственных глазах, от

казался от создания новых романов, прекратил всякое художе

ственное творчество и ограничил себя работой над историче

скими книгами, приносящими лишь 1500—2000 франков до

хода, мне, — я могу сказать это во весь голос, — единственному

писателю во Франции, способному выказать подобное презре

ние к деньгам и относящемуся с таким благоговением к искус

ству, — мне вы адресуете вашу статью?»

И с этакой наивностью, присущей милым юношам католиче

ского и консервативного толка, он утверждает, что я никогда

столько не печатался, как после предисловия к «Шери». А ме-

393

жду тем с этого времени я не выпустил абсолютно ничего, кроме

писем моего брата и некоторых переизданий, которые Бурж,

быть может, считал бы нужным запретить литератору преклон

ного возраста.

Я читал, что у некоторых диких племен дети побивают кам

нями своих родителей, когда те становятся дряхлыми. Наши

Элемиры Буржи не заходят так далеко, они хотели бы только,

чтобы их отцов засадили в тюрьму и не давали им ни пера, ни

клочка бумаги.