том меня вводят в маленькую гостиную, с потертой обивкой на

стенах и потолке.

У камина — две женщины в черном; свет падает им в спину,

и трудно различить их черты. Сам поэт полулежит на ди

ване в окружении друзей, среди которых узнаю Вакери. В углу

толстый сын Виктора Гюго, в форме национального гвардейца,

играет с белокурым ребенком * в вишнево-красном кушаке, за

бавляя его расставленными на табурете шашками.

Пожав мне руку, Гюго снова садится у камина. Среди от

жившей свой век мебели и всего старомодного комнатного

убранства, в полумраке осеннего дня, еще усиленном тускло

стью выцветших стен и синеватым дымом сигар, когда все —

и вещи и люди — рисуется как-то расплывчато, смутно, — ярко

освещенная голова Гюго выступает в подобающем ей обрамле

нии и имеет внушительный вид. В его волосах есть непокор

ные седые пряди, как у пророков Микеланджело, а на лице ка

кая-то странная умиротворенность, я бы сказал восторженная.

Да, восторженность. И все же мне кажется, что во взгляде его

черных глаз нет-нет да и промелькнет выражение какого-то не

доброго лукавства.

На мой вопрос, как он, по возвращении, чувствует себя в

Париже, он отвечает приблизительно следующее: «Да, мне по

сердцу теперешний Париж. Я не хотел бы видеть Булонский

лес времен карет, колясок и ландо. Он нравится мне таким, как

сейчас, когда он весь изрыт, обращен в развалины... Это пре

красно, величественно! Только не подумайте, пожалуйста, что

я осуждаю все, что было сделано в Париже. Собор Парижской

богоматери и Сент-Шапель искусно реставрированы, есть, не

сомненно, и красивые дома». А когда я замечаю, что старожилы

чувствуют себя теперь растерянными и чужими, что это амери

канизированный Париж, он говорит: «Да, да, Париж перенял

нечто у англосаксов, но сохранил, слава богу, в отличие от

Лондона, свои особенности: в нем сравнительно хороший

климат и он не пользуется каменным углем... Но на мой лич

ный вкус, старые улицы милей...» И, отвечая кому-то, кто упо-

69

мянул о широких городских магистралях, он произносит:

«Верно, это правительство ничего не сделало для защиты от

внешнего врага; все было сделано для защиты от населения» *.

Подсев ко мне, он заводит речь о моих книгах и любезно

уверяет, что они были для него развлечением в изгнании. Он

добавляет: «Вы создали типы, а этой способностью не всегда

одарены даже самые талантливые люди». Потом он говорит

о моем одиночестве, сравнивая его со своим одиночеством в из

гнании, рекомендует мне труд как спасительное средство,

утешая меня, рисует мне что-то вроде сотрудничества с

тем, кого уже нет в живых, и заканчивает следующей фра

зой: «Я лично верю в присутствие мертвых и называю их

Невидимые».

В салоне царит полное уныние. Даже те, кто посылает в

«Раппель» * бодрые, призывающие к мужеству статьи, при

знаются во всеуслышание, что мало верят в возможность сопро

тивления. Гюго говорит: «Мы еще когда-нибудь возродимся, мы

не можем погибнуть, мир не может подчиниться отвратитель

ному германизму; через пять-шесть лет наступит реванш».

В течение всего этого визита Гюго любезен, прост, благо

душен, не пророчествует, как сивилла, и ничего безапелляци

онно не изрекает. Свою значительность он дает почувствовать

лишь легкими намеками, когда, говоря, например, об украше

нии Парижа, упоминает собор Парижской богоматери. Испыты

ваешь к нему признательность за ту холодноватую, чуть-чуть

светскую учтивость, которую так приятно встретить в наше

время вульгарной развязности, когда величайшие знаменито

сти приветствуют вас при первой же встрече словами: «А, это

ты, старина!» < . . . >

Среда, 9 ноября.

У нас уже имелся план императора, план Паликао; теперь

нам угрожают еще и планом Трошю *. Что представляли собою

два первых плана, мы знаем; спаси нас господь от треть