зилось в тень, и только вверху еще залито солнцем, в лучах ко

торого ослепительно сверкает циферблат часов и по бокам от

них два больших окна. Окна второго этажа до самых верхних

перекладин забиты людьми в рабочих блузах и сюртуках; пе

редний ряд сидит, свесив ноги наружу между расположен

ными в простенках скульптурами в духе Возрождения, — это

похоже на огромную театральную галерку, полную мальчишек.

Площадь кишит народом. Зеваки взобрались на застрявшие

экипажи. На фонарях повисли озорные подростки. И над всей

этой толпой стоит неумолчный глухой говор.

Время от времени из окон падают бумажные листочки — их

подбирают, подбрасывают в воздух, и они снежными хлопьями

сыплются на головы. Это — бюллетени плебисцита 8 мая *, с

заранее отпечатанным Да. «Недурная пожива для мусорщи

ков!» — говорит какой-то простолюдин. Время от времени толпа

приветствует кликами кого-либо из крайних левых, и стоящие

подле меня люди называют их имена; промелькнул на миг ху

дой и бледный профиль Рошфора, которого встречают ова

циями, как будущего спасителя Франции... * Бедная Франция!

Возвращаясь домой по улице Сен-Оноре, шагаю по кускам

позолоченного гипса, — всего лишь два часа назад это был гер

бовый щит его бывшего императорского величества; навстречу

мне попадаются группы людей, окружающих лысых ораторов, ко

торые пытаются выразить судорожными жестами то, что уже не

в силах выкрикнуть их осипшие голоса, их надорванные глотки.

Но почему-то они не внушают мне доверия. Мне кажется,

что среди этого горланящего простонародья не найдется уже

таких честных малых, как те, что первыми распевали когда-то

«Марсельезу». Мне кажется, что это просто ни во что не веря

щие проходимцы, которые весело, потехи ради, учинили поли

тический погром, проходимцы, у которых под левым соском нет

органа, побуждающего людей приносить великие жертвы во имя

Родины.

Да, Республика... Думаю, что при данных обстоятельствах

одна только республика и может спасти нас, но республика та

кой окраски, какую мог бы ей придать, например, Гамбетта и

в которой были бы призваны к власти подлинно даровитые и

выдающиеся люди страны, а не республика, составленная

только из медиократов 1, из молодых и старых олухов, из край

них левых.

1 От лат. mediocris — посредственный.

2*

19

Нынче вечером цветочницы на бульварах продают только

красную гвоздику; вчерашнее поражение не оставило следов на

веселых, смеющихся, озаренных надеждой лицах парижан. Что

это — легкомыслие? Или героизм?

Вторник, 6 сентября.

У Бребана Ренан сидит в полном одиночестве за большим

столом в красном зале и читает газету, сопровождая чтение

жестами, полными отчаянья.

Приходит Сен-Виктор и восклицает, падая в кресло: «Апо

калипсис!.. Конь блед!..»

Потом являются один за другим Шарль Эдмон, Нефцер,

Дюмениль, Бертело. За обедом обмениваются репликами, в ко

торых звучит безнадежность.

Говорят о тяжелом поражении, о невозможности далее со

противляться, о бездарности одиннадцати членов правитель

ства Национальной обороны и о том, что они не пользуются ни

малейшим авторитетом ни в дипломатическом корпусе, ни у

правительств нейтральных стран.

Клеймят пруссаков за варварство, возрождающее времена

Гензериха. Но тут Ренан заявляет: «У немцев мало жизненных

радостей; наивысшее наслаждение для них — ненависть, мысль

о мщении и подготовка к нему». Мы припоминаем разные про

явления этой неумирающей ненависти, которая накопилась в

Германии со времен маршала Даву, наслоившись на ту, что

явилась наследием войн Палатината * и так гневно была выра

жена устами старухи, показывавшей нам замок в Гейдельберге.

Подтверждением этому может послужить рассказ, не далее как