вчера слышанный мною от одного крупного железнодорожного

деятеля. Несколько лет назад он был в Карлсруэ у француз

ского посла, и посол этот сказал при нем своему приятелю,

большому волоките и ценителю женского пола: «Тут, дорогой

мой, вы ничего не добьетесь; здешние дамы не отличаются,

правда, строгостью нравов, но французов не любят».

Кто-то из присутствующих говорит: «Оружие, требую

щее тщательного расчета, не соответствует французскому тем

пераменту. Стрелять наугад, без передышки, бросаться в шты

ковую атаку — вот что по душе нашему солдату. Если

это невозможно, он парализован. Механизмом его не сделаешь.

В том-то и состоит в данный момент преимущество прусса

ков».

Ренан, склонившийся над своей тарелкой, поднимает го

лову:

20

— Что бы ни приходилось мне изучать, меня неизменно

поражало превосходство немецкого ума, немецкой работы. Что ж

тут удивительного, если и в военном искусстве, искусстве

в конечном счете низшего порядка, но сложном, они достигли

того же превосходства, которое, повторяю вам, я обнаружил

решительно во всем, что я изучил, что я знаю... Да, господа,

немцы — высшая раса!

— О! О! — раздается со всех сторон.

— Да, у них большое превосходство над нами, — все силь

нее воодушевляясь, продолжает Ренан. — Католицизм превра

щает человека в кретина; воспитание под руководством иезуи

тов или монахов в школах для бедняков заглушает и подавляет

в детях все добродетели высшего порядка, тогда как протестант

ство их развивает.

Но тут тихий, болезненный голос Бертело низвергает мысль

присутствующих с умозрительных высот философии на почву

грозной действительности:

— Господа, вы, быть может, не знаете, что вокруг нас ог

ромное количество керосина, который скопился у парижских

застав и не ввозится из-за пошлины. Если пруссаки захватят

этот керосин и выльют его в Сену, они превратят ее в огнен

ную реку, которая сожжет оба берега. Именно так спалили

греки арабский флот.

— Но почему же не предупредить об этом Трошю?

— Да разве хватит у него времени этим заниматься! — от

кликается Бертело и продолжает: — Если не будут взорваны

шлюзы канала на Марне, тяжелая осадная артиллерия прусса

ков в полном составе безо всякой помехи прибудет под стены

Парижа. Шлюзы, кажется, минированы; но подумают ли о том,

чтобы их взорвать?.. О подобных вещах я мог бы рассказывать

вам до завтра.

Я спрашиваю, надеется ли он, что комитету, в котором он

председательствует *, удастся выпустить какое-нибудь новое

сокрушительное оружие.

— Нет, нет. Мне не дали ни денег, ни людей, — отвечает

он, — а кроме того, я ежедневно получаю до двухсот шестиде

сяти писем, и для опытов у меня не остается времени. И не то

чтобы нельзя было попытаться что-либо сделать, даже изобре

сти — но времени нет... Нет времени для опытов большого мас

штаба... А заставить их что-либо принять! Я говорил с одним

артиллеристом — крупной шишкой — о керосине. «Да, — за

явил он, — в девятом веке пользовались нефтью». — «Однако же

и американцы, — возразил ему я, — во время своей последней

21

войны...» — «Конечно, конечно, но с керосином иметь дело

опасно, мы не хотим взлететь на воздух». И так во всем.

Разговор за столом то и дело возвращается к условиям, ко

торые поставит нам, вероятно, прусский король: уступка части

бронированного флота, установление новой пограничной линии,

которую видали на принадлежащей Этцелю карте и которая

отрежет от Франции ряд департаментов.

Пытаемся расспросить Нефцера, и он отвечает с тонким

скептицизмом, прикрытым раскатистым хохотом, и сильный

эльзасский акцент подчеркивает язвительность его слов. Он

рассказывает, что Гамбетта послал мэром в Страсбург чело

века, ранее удравшего оттуда, в замену мэра, мужественно там

сражавшегося. Рассказывает, что Дювернуа, по слухам, достой