стенки бойницы, через которую был выпущен снаряд, серые

мешки с землей, — два или три из них вспороты откатившимся

стволом, — красные шапки артиллеристов, белая рубашка того,

кто дернул шнур.

Эта штука, разящая насмерть издалека, — увлекательное

зрелище для Парижа; вокруг стрельбищного вала, совсем как

в счастливые дни, когда парижане съезжались к озеру, остано

вились коляски, ландо, и женщины, смешавшись с толпою сол

дат, стараются протиснуться как можно ближе к источнику

оглушительного грохота. Среди зрителей Пеллетан с седой бо

родой, с лицом античного философа, никак не гармонирующим

с военным кепи, Жюль Ферри и Рошфор, жестикулирующий,

разговаривающий и смеющийся так возбужденно, словно эти

сотрясения воздуха действуют на его нервную систему.

Орудие дает шесть залпов; потом седой командир батареи,

сняв с треножника маленький медный инструмент, определяю

щий высоту прицела, бережно укладывает его в деревянную

коробку и, сунув ее в карман, уходит, а на замолкшее орудие

взбирается белокурый молодой артиллерист с женственным

лицом, в котором есть, однако, что-то героическое, как у воен

ных на картинах Гро, одетый с очаровательной небрежно

стью — шапка набекрень, яркий полосатый алжирский пояс

стягивает талию, патронная сумка на животе, — теперь он от

дыхает после утомительной работы по истреблению живого...

Спектакль окончен, зрители расходятся.

Кто направляется в сторону Булони, туда, где пейзаж оку

тан, как в Тироле или Швейцарии, молочного белизной и ла

зурью, порожденными сейчас дымками пушечных выстрелов;

кто возвращается к крепостной стене, в Отейль, откуда сегодня

впервые началась артиллерийская стрельба — снаряды проно

сятся с пронзительным свистом над самой вашей головой.

А ниже, под пушкой, беднота спокойно собирает древесную

кору, мальчишки удят рыбу в пруду, насадив на крючок в виде

наживки кусочек сосиски из конины, и молодые женщины, в

восторге от близости палящей пушки, не хотят уходить, хотя

осторожные мужья и тащат их за руку.

У Бребана нынче вечером разговор заходит сперва о шат

кости политических убеждений Гамбетты, потом перескакивает

на белокурого человека, на эту расу, явившуюся в далекой

56

древности из Прибалтики, потом рассеявшуюся по Франции,

Испании и Африке, расу, которую не смогли изменить ни пере

мена климата, ни смешение с темноволосыми.

Мы теперь питаемся такими продуктами, что каждому хо

чется рассказать о том, что необыкновенного доводилось ему

есть в своей жизни: Шарль Эдмон уверяет, что в свое время

отведал мяса мамонта, найденного в Сибири, кусок которого

был любезно послан из Санкт-Петербурга в подарок варшав

ским властям. Все мы преисполняемся почтения... Лакей тор

жественно, как святое причастие, подает нам на шестерых ку

сочек сыра грюйер, величиной с двадцатифранковую ассигна

цию и такой же тонкий, и обед заканчивается рассуждениями

о выпивке, к которой так благоволили захиревшие и зачахшие

приверженцы Наполеона.

Пятница, 21 октября.

Вот в каких красках я вижу канонаду из своего окна.

Верх неба над Медоном в ореоле широких белых лучей, по

хожих на те эффекты северного сияния, которыми так любит

пользоваться Гюден, изображая бурю на море. Ниже, сквозь

прогалины в белой дымовой завесе, покажется на миг и тут же

скроется зеленая лесная чаща на холме — пейзаж видимый то

явственно, то смутно, точно сквозь подзорную трубу, когда

ищешь фокус. Кое-где поблескивают, словно хрусталь на

люстре, окна далеких вилл. А ближе — дома в Парк-о-Пренс,

в Бийянкуре, все строения до самой Сены выделяются на блед

ном фоне деревьев лиловыми пятнами, как бы прорезанными

там, где лучи солнца падают на шифер крыш, множеством