цирке.

Возле баррикад на Вандомской площади снуют взад и впе

ред грязные коричневые шинели, у некоторых на ружьях бол

таются котелки. У этих людей такой вид, будто они выставляют

напоказ всю свою грязь.

Когда наш омнибус проезжает мимо Интендантства, откуда

ежеминутно вывозят бочки с вином, кондуктор рассказывает

мне о страшном опустошении складов: офицеры требуют для

своих солдат двойной паек, а женщины из Бельвиля каждый

день уносят в передниках по четыре-пять буханок хлеба.

Суббота, 15 апреля.

Нынче утром работал в саду, под свист пролетающих над

головой снарядов. Два или три рвутся совсем близко. На вилле

кричат: «Все — в подвал!» И вот мы, как и наши соседи, в под

вале. Вокруг дома — взрывы ужасающей силы. Это Мон-Ва-

лерьен посылает нам каждую минуту по снаряду*. Тягостное

ощущение тревоги, когда при каждом пушечном выстреле, в

те секунды, пока снаряд летит, тебя терзает страх, что он вот-

вот угодит в твой дом, в тебя самого.

Вдруг — страшный взрыв. Пелажи, вознамерившаяся собрать

вязанку дров и стоявшая на одном колене, от сотрясения дома

126

садится на землю. Мы со страхом ждем обвала, грохота катя

щихся камней... Ничего!.. Набираемся храбрости и высовываем

нос на улицу... Ничего!..

И все начинается снова и длится около двух часов, вокруг

гремят взрывы, касаясь нас своим дыханием. Вот опять взрыв,

от которого дребезжит цинковая крыша.

Трусливое чувство, какого я ни разу не испытывал при нем

цах. Мое физическое состояние никуда не годится. Я кладу

на пол матрас и, улегшись на него, погружаюсь в какое-то дре

мотное оцепенение, сквозь которое лишь смутно ощущаю кано

наду и смерть. Вскоре к бомбардировке присоединяется чудо

вищная гроза, и раскаты грома и канонады вызывают у меня, в

моем укрытии, ощущение стихийного бедствия: кажется, будто

наступил конец света. Часам к трем гроза утихает, а стрельба

становится более упорядоченной, снаряды падают теперь впе

реди моего дома, на Бульвар и в ров, где федераты вновь уста

навливают осадные орудия.

Когда канонада на время умолкает, я совершаю обход дома.

Да, можно и в самом деле подумать, будто мой дом был ми

шенью для пушек Мон-Валерьена. Три дома позади меня, на

аллее Смоковниц — номера 12, 16, 18, получили по снаряду.

Дом Курасса, уже дважды задетый во время прусской бомбар

дировки, пробит насквозь, от конька крыши до основания. Сна

ряд, посадивший наземь бедняжку Пелажи, разбил железно

дорожную стрелку против моего дома, выворотил рельсы и

своими осколками, обломками рельсов и комьями земли сокру

шил большую часть каменной ограды.

Разговор идет о том, что нам готовит ночь. Спускаемся в

подвал. Закладываем отдушину землей из-под цветов. Разжи

гаем огонь в чугунной печке, и Пелажи устраивает мне постель

под лестницей.

Воскресенье, 16 апреля.

Вопреки всем ожиданиям, ночь прошла спокойно. Ничего,

кроме доносящейся из Нейи артиллерийской перестрелки под

дождем и ветром.

Вчерашний день побудил меня к серьезным исследованиям

в области акустики. Я не знал, чем вызван тот надрывный звук,

похожий на стон, который я однажды было принял за жалобный

человеческий крик. В одной газете я прочел, что этот звук ха

рактерен для тяжелых пушечных ядер. Мне объяснили, что

это — свист, производимый бороздками на свинцовой оболочке

ядра.

127

Теперь я знаю, что стон этот был вызван вогнутым оскол

ком ядра, пущенного на очень большое расстояние. Еще я за

метил, что при выстреле из пушки раздается нечто похожее на

стук отскочившего трамплина, и звук этот весьма отличен от

разрыва снаряда, даже если это глухой разрыв.

Белый плакат призывает граждан строить баррикады в Пер

вом и Двадцатом округах. Белый плакат предлагает по четыре

франка в день тем, кто будет сражаться на баррикадах. В 1871