Монмартре идут бои *.

117

Я выхожу на улицу и сталкиваюсь со странно безразличным

отношением к тому, что происходит на Монмартре. Население

Парижа за эти шесть месяцев видело столько, что его, навер

ное, уже ничто не может взволновать.

Добираюсь до Орлеанского вокзала, где находится тело сына

Гюго *. Старик Гюго принимает в кабинете начальника вокзала.

Он говорит мне: «Вас постигло несчастье и меня тоже; но со

мной не так, как с другими, — два страшных удара за одну

жизнь!»

Процессия трогается в путь. Странная толпа, в которой я

замечаю всего двух-трех литераторов; зато здесь полно мягких

шляп, и по мере того как кортеж продвигается вперед и всту

пает в кварталы кабачков, в него просачиваются пьяницы

и, шатаясь, становятся в конец. Седая голова идущего за

гробом Гюго, в откинутом капюшоне, господствует над всей этой

пестрой массой, напоминая голову воинственного монаха вре

мен Лиги. Вокруг меня только и говорят, что о провокации;

высмеивают Тьера. И меня ужасно раздражает Бюрти своим

хихиканьем и полным непониманием того, какая грозная рево

люция зреет вокруг нас. Мне очень грустно, и я полон горест

ных предчувствий.

Вооруженные национальные гвардейцы, сквозь строй кото

рых прокладывает себе дорогу наша процессия, салютуют Гюго,

и мы вступаем на кладбище.

Гроб не проходит в усыпальницу. Вакери использует этот

инцидент, чтобы произнести длинную речь; он уверяет, что мо

лодой Гюго — мученик и что умер он в борьбе за Республику.

Как раз к этому времени Бюске успел нашептать мне на ухо,

что покойный просто-напросто сгорел от излишеств в своей су

пружеской жизни и от крайнего истощения. Это надгробное

слово дает Вакери повод провозгласить лозунг демократиче

ской и социальной республики. Я отхожу в сторону и присажи

ваюсь на могильный камень какого-то почтенного буржуа. Мне

противно наблюдать, как к скорби неизменно примешивается

политика, и я жду, пока кончатся речи.

Возвращаемся. Кажется, восстание торжествует победу и

овладевает Парижем; национальных гвардейцев становится все

больше, и повсюду высятся баррикады, а наверху торчат шаль

ные мальчишки. Экипажи не ездят, лавки закрываются. Любо

пытство приводит меня на площадь Ратуши, где ораторы, обра

щаясь к жидкой толпе, призывают казнить предателей. Непо

далеку, на набережной, муниципальные гвардейцы в тучах

пыли предпринимают безвредные атаки, в то время как нацио-

118

нальные гвардейцы на улице Риволи заряжают свои ружья, а

уличные мальчишки с гиканьем и криками атакуют казармы

за Ратушей, забрасывая их камнями. На обратном пути я по

всюду встречаю кучки людей, они кричат: «Да здравствует

Республика!» На тротуарах тут и там стоят зеваки, обсуждая

расстрел Клемана Том а и Леконта *.

Обедаю у «Братьев-провансальцев» под оглушительные пат

риотические крики и, к своему великому изумлению, выйдя из

ресторана, наталкиваюсь на очередь в театр Пале-Рояля.

Воскресенье, 19 марта.

Сегодняшние утренние газеты подтверждают расстрел Кле-

мана Тома и генерала Леконта.

Я устал быть французом; во мне зреет смутное желание по

искать себе другую родину, где мысль художника может течь

спокойно, где ее не тревожат каждую минуту глупая агитация

и бессмысленные конвульсии всесокрушающей толпы.

Вокруг меня в вагоне говорят о том, что армия полным

ходом отступает в Версаль, а Париж во власти восставших.

На улице Комартен Нефцер, у которого я спрашиваю, каков

состав нового правительства, бросает мне: «Вы получите

Асси!» — и его бородавчатое лицо выражает странное оживле

ние, словно его радуют наши несчастья.

На лицах парижан — какое-то отупение; люди стоят куч

ками и, задрав головы, сквозь просветы в улицах Лепелетье и

Лаффит, разглядывают Монмартр и стоящие там пушки. Встре

чаю Гюго, он ведет за руку внука, сынишку Шарля, и говорит