как мы с братом где-то писали, что диспропорция между зара

ботной платой и дороговизной жизни погубит Империю. «Что

мне с того, что здесь есть памятники, Опера, кафешантаны,

ведь я туда еще ни разу не заглядывал, это мне не по средст

вам». И он радуется тому, что в Париже больше не будет бога

чей; он убежден, что скопление в одном месте множества бо

гатых людей ведет к вздорожанию жизни. Этот рабочий в одно

и то же время глуп и полон здравого смысла.

«Веритэ» сообщает, что завтра или послезавтра, в «Офись-

ель» будет опубликован закон, по которому все мужчины от

9 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

129

девятнадцати до пятидесяти пяти лет, как женатые так и не

женатые, будут призваны *, чтобы выступить против вер-

сальцев. И я попадаю под действие этого закона! Через не

сколько дней мне придется скрываться, как во времена тер

рора! Пока еще, на крайний случай, есть возможность уехать,

но у меня нет на это никакого желания.

Сколь пристрастны люди, принадлежащие к какой-то пар

тии! Я слышал заявление Бюрти о том, что он предпочитает

прусскую оккупацию — версальской! Где же справедливость?

Ведь это говорит человек, который возмущался поведением

эмигрантов. А у последних, когда они призывали на помощь

иностранные державы, были смягчающие обстоятельства — кон

фискация их владений и убийство близких.

Похоронные дроги, подбирающие мертвых, проезжают но

бульвару, восемь черных полотнищ, свисающих с балдахина,

полощутся на ветру, драпируя мрачными складками злове

щую фигуру кучера. У могилы моего брата, на кладбище Мон

мартр, ружейная пальба и канонада кажутся совсем близкими,

словно грохочут в самом Париже. На холме, в той части клад

бища, где похоронены русские и поляки, на могильных плитах

лежат женщины; они прислушиваются к стрельбе и время от

времени привстают, чтобы что-нибудь разглядеть.

Канонада снова настигает меня — сегодня она ужасна — на

террасе Тюильри, у самой реки. Время от времени, потревожен

ный шумом, сюда поднимается какой-нибудь гревшийся на сол

нышке рантье в фуражке, но пьяный национальный гвардеец

потоком грубого красноречия тотчас же сгоняет его вниз, на

Птит-Прованс *.

Впрочем, уехать невозможно, ибо время от времени кажется,

будто наши друзья-враги уже так близко, что даже спраши

ваешь себя, не вступили ли они в город, и ждешь, что среди

паники, охватившей гвардейцев, в трескотне ружейных выстре

лов под Триумфальной аркой вот-вот покажется головная ко

лонна версальцев. Но весь этот ужасный шум стихает, а никто

не показывается, и ты бредешь домой, говоря себе: «Ну что ж,

значит, завтра!» А это завтра все не приходит...

Понедельник, 24 апреля.

<...> Сегодня вечером перечитывал «Исповедь сына ве

ка», — мне удалось отыскать ее первое издание. У меня есть уже

первое издание «Сладострастия», и хотелось бы заполучить

также «Мадемуазель де Мопен» и «Лелию». Эти книги пред-

130

ставляются мне особенно любопытными; в них содержится ана

лиз Неутолимости — болезни, которою в наше время страдает

разум.

Воскресенье, 30 апреля.

Отвергая соглашение *, Тьер и Дюфор вполне последова

тельны. Что сказать о журналистах, если они в одном столбце

предлагают вступить в соглашение с людьми, к которым в

другом столбце требуют применить ту или иную статью уголов

ного кодекса?

Сегодня, в редакции «Тан» я снова встретил Клемансо.

Я уже не вижу в нем ничего сатанинского. Это просто желу

дочный больной, который говорит умно, даже одухотворенно,

с несколько нервным юмором, в духе Пале-Рояля *. Рядом с

ним — Флоке, похожий на болтливого аптекаря. Это заурядный

и вульгарный торговец изречениями Пале-Рояля — многослов

ный пустозвон.

Сегодня воскресный Париж, лишенный своих пригородов и

кафешантанов на открытом воздухе, проводит вечер на Ели