в то время, когда она была его любовницей, и адресованы

умершему другу. Письма исполнены чисто юношеского энту

зиазма, сквозь который иногда дерзко прорываются первобыт

ные инстинкты. Включить туда блаженные воспоминания

о ночах любви, проведенных в брюссельской гостинице «Фланд

рия», когда любовников словно убаюкивали звуки органа сосед

ней церкви.

Итак, вторая часть — в письмах.

Часть третья. — Зимний день; в пять часов, от безделья.

поднимаюсь к продавцу автографов, — у него в окне горит свет.

Субъект, вроде Лаверде, бывший сен-симонист, больной, по

улицам он ходит, держа шляпу в руке. Наверное, занимается

своими исследованиями, пользуясь новым магниевым аппара

том, который придает его зоркому взгляду еще большую

остроту. Он просматривает какие-то записки — тонкие тетради,

дневник, — проданные ему распутной сестрой этой актрисы,

особой типа Лажье, — которая эксплуатирует ее и торгует ее

письмами. Это полная любовная исповедь актрисы за время

ее романов с этими двумя людьми, с оценкой обоих ее любов

ников и описанием — с ее точки зрения — происходивших

между ними сцен и слов, сказанных тем или другим.

Итак, третья часть — автобиография.

Понедельник, 22 мая.

Я не в состоянии усидеть дома, я должен видеть, должен

знать.

На улице я вижу, что люди толпами стоят в подворотнях *,

возбужденные, ропщущие, полные надежды, они уже настолько

осмелели, что провожают вестовых улюлюканьем.

Вдруг на площади Мадлен рвется снаряд, и все жильцы

немедленно расходятся по домам. Возле новой Оперы я встре-

136

чаю процессию — несут национального гвардейца с перебитым

бедром.

Люди, рассеянные по площади редкими группами, говорят,

что версальцы уже заняли Дворец промышленности. Нацио

нальные гвардейцы, явно деморализованные и павшие духом,

возвращаются небольшими отрядами; вид у них измученный и

пристыженный.

Я поднимаюсь к Бюрти, и мы сразу же выходим, чтобы вы

яснить, что делается в Париже.

Толпа на площади Биржи, перед витриной пирожника, ко

торую только что разнесло снарядом. На Бульваре перед новой

Оперой высится баррикада, сооруженная из бочек с землей,

баррикада, которую защищают несколько человек, с виду не

слишком энергичных. В эту минуту прибегает какой-то моло

дой человек и сообщает нам, что версальцы заняли казарму

Пепиньер. Увидев, как рядом с ним падают люди, он укрылся

на вокзале Сен-Лазар.

Мы возвращаемся на Бульвар. Перед старой Оперой, у во

рот Сен-Мартен начали строить баррикады, и какая-то женщина

в красном поясе перетаскивает камни мостовой. Повсюду про

исходят стычки между буржуа и национальными гвардейцами.

По улице шагает, еще не остыв от боя, отряд национальных

гвардейцев, и среди них мальчик с красивыми глазами, на штык

его ружья насажена какая-то ветошь — это шапка жандарма.

Группа за группой печальной процессией тянутся хмурые

национальные гвардейцы, переставшие сражаться. Неразбериха

полная. Ни одного старшего офицера, отдающего приказания.

По всей цепи бульваров — ни одного члена Коммуны, опоясан

ного шарфом. Артиллерист с растерянным видом катит, на свой

страх и риск, большую медную пушку, не зная толком, куда

с ней податься. Время от времени поднимается столб белого

дыма — это стреляет пушка где-то слева от Монмартра.

Вдруг среди всей этой сумятицы, всей этой растерянности,

среди враждебно настроенной толпы показывается верхом на

коне какой-то толстый субъект, в расстегнутом сюртуке и раз

вевающейся рубашке, с апоплексически-гневным лицом; он ко

лотит кулаком по загривку своей лошади, великолепный в своей

героической растерзанности.

Мы поворачиваем обратно. С Бульвара до нас ежеминутно

доносятся громкие крики спорящих и дерущихся буржуа, на

чинающих бунтовать против национальных гвардейцев, которые