Трубач сыграл «по коням», и Бабу словно подбросило. Вскочил и Фацбай. Подхватили они ружья и побежали к своим коням.

21

Знаур отворил калитку и увидел Пелагею: она бежала ему навстречу, на ходу вытирая руки о подол, румяная, с неизменной улыбкой, от которой лицо ее казалось еще скуластей. В этот раз хозяйка была особенно приветлива.

— Соколик мой! Соскучилась по тебе...

Едва он вошел во двор, Пелагея закрыла калитку на тяжелый запор и прильнула к Знауру.

— Милый мой... Родненький, соскучилась.

В сенях Пелагея велела ему подождать, а сама ушла в избу и вскоре вернулась с деревянным ведром. Знаур недоуменно глядел на нее, думал: «А Пелагея — добрая женщина... Но почему живет без мужа?»

— А ну скидай тряпье,— приказала хозяйка и, схватив ковш, набрала воды из бадьи.—Давай, чего вылупил глазищи? Ишь, какие черные, обжигают!..

Улыбнулся Знаур в первый раз, засучил рукава черкески.

— Ты что же это? Совсем раздевайся... Аль не понимаешь? — Пелагея свободной рукой расстегнула высокий ворот его бешмета,— ну, чего ты застеснялся?

И Знаур разделся. Когда такое было раньше, чтобы он стоял обнаженный перед женщиной. Мылся долго, фыркал от удовольствия, а Пелагея терла ему спину. Потом принесла исподнюю рубаху, да еще холщевую, с косым воротником и длинными рукавами.

— Вот! Так-то будет лучше, а то прет от тебя, аж дух захватывает.

С этого начались новые отношения между Пелагеей и Знауром. До сих пор он являлся к ней и работал во дворе, пока хозяйка не выносила ему еду. Знаур успевал за это время переколоть дрова, вскопать огород, каждый день чистил хлев. Работал молча, не отдыхая. И ни разу Пелагея не позвала его в дом. Станет, бывало, она на крыльце и наблюдает за ним, а если попытается заговорить, так Знаур молчит.

— Носи, милый,— Пелагея провела ладонью по его груди, и Знаур смутился.—Пойдем в избу.

Пелагея вошла первая в просторную горницу. А за ней он, покорный, настороженный...

— Садись, будь хозяином,— пригласила женщина и ласково посмотрела на Знаура.

Придвинула к нему миску с дымящейся картошкой и краюху хлеба, поставила кринку молока, потом принесла кусок желтого, пахучего сала. Знаур сидел, сложив руки на коленях, и казалось ему, что все это во сне.

— Ешь, ну... До чего ты стеснительный!

Ел не торопясь, а Пелагея все приговаривала:

— Ишь, до чего заморили тебя, даже есть не хочешь. Ясное дело, казенные харчи... Ничего, скоро ты у меня станешь великаном.

Женщина стояла позади Знаура и вдруг обняла его за плечи, припала к нему, зашептала:

— Милый ты мой, соколик!

22

В сотне заметили, что Бабу замкнулся, ни на кого не глядит, ни с кем не разговаривает. Правда, урядник и до этого не особенно много говорил, а тут и вовсе умолк. Все знали, что на него сильно подействовала смерть Бекмурзы, и удивлялись: бывал во многих боях, видел не одну смерть и вдруг печалится столько

327

времени. Только Фацбай догадывался, кто растревожил душу Бабу, и готов был подшутить над ним, но, зная вспыльчивость урядника,, не решался: тот мог враз рубануть саблей. Но про себя Фацбай возмущался его поведением. Дело ли воина влюбляться? Он создан ходить по острию кинжала, жить по соседству с опасностью, быть готовым принять смерть. А для этого нужно твердое, как камень, сердце. По мнению Фацбая, любить можно только коня. С ним ты всюду, в любую погоду, днем и ночью, с ним только и поговорить можно по душам. А женщина нужна мужчине, чтобы рожать сыновей да доить коров. Нет, Фацбай никогда не поймет Бабу. Да если об этом узнают в сотне, так засмеют, и тогда останется одно: или уйти в другой полк, или пулю в лоб. «Ничего, пройдет горячка... Вот начнутся жаркие бои, забудет про нее»,— рассуждал Фацбай.

Но и время шло, и бои случались частые и горячие, а Бабу ходил сам не свой. Тогда Фацбай пошел к сотенному командиру и рассказал о том, что Бабу воспылал любовью к болгарке. Выслушал сотенный, но своего мнения не высказал, велел только позвать к нему Бабу. И когда тот явился, то застал Зембатова в гневе.

— Ты это выбрось из головы! Твое дело воевать... Если я тебе в отцы гожусь, то считай меня старшим братом,— Зембатов остановился напротив урядника.— Эх, Бабу, Бабу, не ожидал от тебя такого...

Молчит Бабу, думает: «Откуда Зембатов узнал о том, что у меня на сердце? Если можно заставить говорить камень, то и Фацбай проболтается?»

— Не сердись, брат мой,— урядник тронул короткую черную бородку, которую отпустил после смерти Бекмурзы.— Человек я, понимаешь? Она на осетинку очень похожа...

Постепенно гнев на лице подпоручика сменился удивлением:

— Ты ли это?

Пожал плечами Бабу, мол, как хочешь думай обо мне.

— Вот вернемся в Осетию, тогда самую красивую девушку сосватаю тебе. Положись на меня!