— Поглядите, — говорил Павел, — на раздор меж католиками, протестантами, православными. Они ведь одному Богу молятся, а не могут поладить меж собой, убивают друг друга, воюют друг с другом, и всё во имя единого Бога. Во имя своих богов воюют мусульмане и индуисты, буддисты и язычники... Ну не вредоносны ли религии? Бог нужен для того, чтобы держать людей в страхе Божием, и для того, чтобы кормить многочисленную, многомиллионную армию его служителей: раввинов и мулл, попов и пасторов, лам и монахов...

Бог нужен и светской власти для того, чтобы его именем держать народы в узде. Ведь сказано: всякая власть от Бога, и здесь рука руку моет, и духовная и светская власти смыкаются; у них единая цель — слепое повиновение человеков.

Павел исправно ходил в церковь, как неофит, у него был духовник, духовный пастырь. Но он не считал возможным поверить ему свои взгляды, отец Авраамий был благочестив и привержен своему служению. Служил он в ближней церкви во имя преподобных Бориса и Глеба. Говорил с амвона огненные проповеди, обличая еретиков, впавших в латынщину.

Павел усматривал в этом намёк на пристрастие царствующего государя к иноземцам и всему иноземному. Иноземцы же Немецкой слободы, Кокуя, в православную веру не перекрещивались и продолжали себе пребывать в лоне своей церкви, по преимуществу лютеранской. Отец же Авраамий ту люторскую веру всячески попирал, не жаловал он и папистов. А Ватикан называл собором нечестивых. Что турок, что кальвинист — для него было всё едино. Зловредными еретиками называл он и раскольников, хотя они и молились единым святым. Разве что лоб крестили не троеперстием, как повелось от патриарха Никона, а двуперстием и не признавали крыжа — четвероконечного креста.

Неразумность и даже бессмыслица всего этого была явственно открыта Павлу, но он помалкивал — что толку переть на рожон!? По некоторым репликам Головина он судил, что тот тоже пребывает в великом сомнении, как положено человеку здравомыслящему. Но можно ли сомневаться в том, что освящено веками? За таковые мысли и речи еретиков сжигали на кострах, а на Руси — в срубах, сдирали с них кожу, четвертовали и даже по примеру нечестивых турок сажали на кол. Мысль была угнетена, а её естественное состояние — быть свободной.

Но вот что удивляло Павла. Читая книги просвещённых мыслителей, таких как Эразм Роттердамский или Томас Мор, Рене Декарт или Бенедикт, он же Барух, Спиноза, он не находил в них прямого обличения религий, даже далёких от христианства, таких как ислам. Были намёки, были обличения служителей Бога корыстолюбцев-бражников, блудников — и только. Понять это, впрочем, было можно: и автору, и издателю еретического сочинения грозила лютая смерть. Никто не хотел рисковать, никто...

А великий государь Пётр Алексеевич? Разве его шутовские процессии с князем-папой, с кокуйским патриархом и прочими горе-духовными не отдают еретичеством? Церковные иерархи плюются, клянут про себя и молчат. Надругание над религией? Да! Но государю всё дозволено. Меж тем по внешности он православной вере, вере христианской привержен. Но и еретичество вроде как поощряет. Не зря в народе толкуют, будто он царь подменённый, царь-антихрист.

Боязливый реб Залман в конце концов стал избегать его. Он говорил: этот Поэль Шафир совсем спятил. Он толкует про какой-то Высший Разум, который-де недоступен нашему сознанию, который и создал всё сущее, а вовсе не какой-то Бог, видом человекообразный, изображаемый на иконах и на картинах. Ещё он говорит, что если бы в самом деле существовал некий бог или боги, то вряд ли они равнодушно взирали бы на то, как их якобы любимые создания — люди — перерезают друг другу глотки, творят на Земле чудовищные дела.

То, что самые истовые молитвы не достигают неба и Божьих ушей, стало ясно и ему самому. Если уж и случаются попадания, то чрезвычайно редко. Когда пасомые спрашивали его, как же быть — Бог не слышит и не внемлет, он обычно отвечал: будьте настойчивей в своих молитвах, повторяйте их снова и снова.

Сам он молился почти механически, по обязанности, как предписывает вера. Была у него излюбленная молитва, и он чаще остальных прибегал к ней:

«Да будет воля Твоя, Господи, Боже мой и Боже отцов моих, избавлять меня днесь и всякий день от жестоколицых и жестокости лица, от злого человека, от злого товарища, злого соседа и злой встречи, от сатаны-губителя, от тяжкого суда и тяжёлого противника, будь он сын Завета или не сын Завета. Вспомяни нас своим добрым воспоминанием, посети нас с превечных высот неба благодатью и милосердием, вспомяни ради нас, Господи Боже наш, любовь свою к первоотцам Аврааму, Исааку и Израилю, рабам твоим...»

На этом месте он обычно прерывался: дальше шла долгая история о том, как Бог искушал Авраама, да и в память она не запала.

Увы, злоба человеков настигала его всюду: в торговых рядах, куда он являлся за покупками, на улицах, утопавших в грязище, даже в церковных стенах, вроде бы осенённых благодатью. На него косились: он был в иноземном платье да и лицом смахивал на иноземца.

— Люторщик, еретик, — неслось ему вслед. — Ступай в своё капище [35] , нечестивец.