нулся и опустился под тяжестью веса. Когда Чипок, тяжело гудя, улетел, Парфен встал, одел-

ся, вернее, обулся, потому что спал он одетым, и стал быстро собирать вещи. Его куртка, ко-

торую он накинул на плечи, после вчерашнего выглядела довольно оригинально – вся в мел-

ких дырочках, местами рваная, большей частью покрытая зелеными травяными пятнами, но

другой у него не было, и не похоже, что он очень переживал по поводу своего внешнего вида.

Я тупо сидела, завернувшись в свой мешок, растрепанная и опухшая со сна, и думала, что

невозможно бегать за ним всегда. Невозможно всегда просить и рыдать, напрашиваясь на

компанию. Да и если я даже захочу, вс равно его не догоню в этих проклятых кислотных

джунглях!

Как же меня это бесит!

Он подошл ближе и присел рядом на корточки, сложив руки в своих перчатках, которые

меня в данный момент тоже уже немало бесили, прямо у меня перед носом.

– Айка, ты пойдешь со мной?

Ничего себе! Я вскинула глаза. Парфен улыбался, причм очень искренне. В голове мгно-

венно пронеслось столько всего – и желание сообщить ему, что я знаю про три дня. И что я

пойду за ним хоть на край света, что в нашей культуре означает высшую степень привязан-

ности. Или нет, высшая вс-таки отдам жизнь, но надеюсь, до такой крайности не дойдт. Ну

не обязательно же всем влюбленным в качестве доказательства отдавать за своего любимого

жизнь? Кто тогда останется на белом свете? Только нелюбимые. А размножаться как? Тоже с

нелюбимыми?

Как вс запутано, если вдуматься.

– Так что, пойдешь? – мягко повторил Парфен, обрывая мои не относящиеся к делу раз-

мышления.

Несмотря на все признания, которые желали немедленно быть озвученными и разрывали

глотку, единственно, что я смогла, так это кивнуть.

– Тогда собирайся. Позавтракаем по дороге.

Вскоре мы вышли.

За двое суток, проведенных рядом с кисейцем, это первая на моей памяти прогулка, в те-

чении которой мы оба чувствовали себя по-настоящему неловко и скованно. По крайней мере,

я точно чувствовала, а что там думал себе Парфен, понятия не имею, но судя по появившейся

в его движениях напряжнности, ночное происшествие на нм тоже сказалось.

Интересно, он признается мне про три дня раньше, чем наступит вечер или нет?

Опять эти прилипчивые мысли!

Я почти заставляла себя вернуться к делу, в частности, смотреть не на попутчика, а по

сторонам и искать Росу, пропади она пропадом!

Парфен действительно думает, что существование обнаруженного вчера лагеря является

угрозой для его друга и наследника, а я не могу игнорировать то, что он считает важным, тем

более, откуда мне знать, может он и прав? Как у них тут обстоят дела с похищением людей,

совершенно неизвестно.

А остальное… Думать об этом можно вечно, сейчас важнее разобраться с текущими воп-

росами, а уж к вечеру я постараюсь сделать так, чтобы он не смог больше от меня отодвинуть-

ся. Кошелек – или жизнь, вот так!

А когда он станет моим, я смогу, наконец, заняться вопросом посещения Земли, потому

что пока никак не могу этим заниматься, зациклившись на мужчине (кто бы подумал!) и это

немало мучает мою совесть.

И вот я как заговорила – посещением. Не возвращением, стоит отметить, как говорила

раньше, а просто посещением, временными гостями, рано или поздно отбывающими по сво-

ему постоянному месту проживания. Вот что он со мной сделал.

А ведь мы даже не вместе! Даже гарантии никакой нет, что мы сойдемся, что он сможет

переступить через свой позор, запрещающий теперь некоторое время брачные предложения!

Погодите… а не месть ли это с его стороны? Возможно, он так вежлив и улыбается с утра

только потому, что хочет отомстить за мой поступок, по меркам кисейцев чудовищно невеж-

ливый. Может, у них даже кодекс чести существует, в котором позор можно смыть только

кровью обидчика, то есть моей. Какой ужас.

– Осторожно!

Парфен подхватил меня под локоть, как только я стала падать, угодив ногой в яму, пре-

дательски возникшую на мом пути, и оттащил в сторону, а потом быстро убрал руку. – Что с