Под конец аудиенции монархи произнесли благодарственную молитву, в которой приняли участие все присутствующие, а затем хор королевской капеллы пропел «Te deum». [75] По окончании церемонии адмирала проводили в специально для него отведенный дворец.

Но еще далеко за полночь не смолкали приветственные клики толпы, пылали факелы, играли музыканты.

Господин должен был пять или шесть раз показываться толпе с балкона, и тогда вновь начиналась пальба, приветственные возгласы и музыка.

– Вот фанфары и литавры, о которых я мечтал с детства, – сказал господин, прощаясь с синьором Марио перед порогом своих богатых апартаментов.

К своему глубочайшему прискорбию, я должен признаться, что с прибытием в Испанию господин круто переменил ко мне отношение.

Но что говорить обо мне, если даже синьор Марио должен был по нескольку часов дожидаться его, чтобы сделать доклад или получить необходимые указания.

Секретарь сказал мне:

– Голубок сейчас второй человек в Кастилии после короля Фердинанда. Не можем же мы требовать, чтобы он разрешил себя хлопать по плечу. Его положение вынуждает его отдаляться от своих прежних друзей.

Я не думал, чтобы синьор Марио говорил это вполне искренне, но, когда мне удалось добиться свидания с адмиралом, я, пробыв пятнадцать минут в его комнате, убедился, сколько времени отнимают у него приготовления к экспедиции.

Достаточно, если я скажу, что сопутствовать адмиралу выразили желание такие люди, как Алонсо Мендель, Алонсо Перес Ролдан, Хуан Понсе де Леон, Педро де Маргарит, королевский космограф – знаменитый тезка нашего Косы – Хуан де ла Коса, Альварес де Акоста, Берналь Диас, оба Лас-Касысы, Хуан де Люкар и другие.

Каждый из названных мною людей либо принадлежал к самой родовитой знати, либо располагал огромными средствами, а иные покрыли себя славой во время мавританских войн. Многие из них как милостыни выпрашивали разрешения уехать с адмиралом, беря на себя львиную долю расходов, вооружение своих отрядов и снабжение их во время пути. Еще до того, как господин переехал из Барселоны в Кадис, число желающих отправиться с ним составляло свыше двух тысяч пятисот человек.

Для этого предприятия в Кадисе подготовлялся уже целый флот из семнадцати судов, причем были специально отстроены небольшие, неглубоко сидящие в воде караки, предназначенные для береговых разведок.

Герцог Медина-Сидония предоставил заимообразно в распоряжение адмирала пять миллионов мараведи, а королева для этого случая обратила в деньги золото и драгоценности, конфискованные у мавров и евреев. Но даже этих огромных сумм оказалось недостаточно для покрытия всех предварительных расходов. И, по слухам, люди, побывавшие уже на суде святейшей инквизиции и оправданные ею, снова ввергались в тюрьмы и возводились на костры, а их имущество переходило в королевскую шкатулку. Хорошо, что деньги не имеют запаха, иначе все эти миллионы отдавали бы кровью и горелым мясом.

Для управления делами экспедиции был создан специальный совет по делам Индии под управлением Хуана Родриго де Фонсека.

Господин наконец разрешил мне отбыть в Геную для свидания с синьором Томазо.

Я так был утомлен непривычным для меня блеском двора и частыми празднествами, дававшимися в честь адмирала, что с наслаждением взошел на неустойчивую палубу фелуки.

Я вспомнил слова адмирала, сказанные мне в день нашего знакомства: «Я буду первым, совершившим такое путешествие, и на тебя также упадет отблеск моей славы».

Так оно и случилось в действительности. Еще в Барселоне ко мне подходили молодые дворянские щеголи, изъявлявшие желание сдружиться со мной, а в Кадисе мне это уже стало даже надоедать.

Я уверен, что в другие времена они с презрением отнеслись бы к моим огрубевшим рукам и скромному платью, но сейчас на мне действительно лежал отблеск славы адмирала.

Я жалел, что со мной не было моего милого друга Ор-ниччо, который лучше моего сумел бы отвадить этих бездельников.

На фелуке, узнав, что я принадлежу к свите адмирала, ко мне тоже неоднократно обращались с расспросами. Но тут это были свои люди – матросы. Я часами рассказывал им о нашем плавании и, вероятно, смутил не одну удалую голову. Тут же, на фелуке, меня стали осаждать самые разнообразные сомнения.

Еще в Барселоне синьор Марио так отозвался о господине: «Он, как никто более, достоин славы и почестей. Но он поет, как соловей, и, как соловей, сам упивается своими песнями. Я боюсь этого». Хотя секретарь и не посвятил меня в смысл фразы, я понял его без объяснений.

Совершив замечательное по смелости путешествие, рискнув пуститься в Море Тьмы и переплыть саргассовы водоросли, открыв новые острова и достигнув, надо думать, берегов таинственного Катая, адмирал уже одним этим сделал свое имя славным в представлении современников и в памяти потомков.