расстроенные молодые люди приводили в порядок разгромленную избу.

Фросе совершенно не было жалко отнятого золота, но запасы провианта их резко

уменьшились, но Алесь заверил её:

– Не расстраивайся из-за этого, голодать мы не будем, завтра я постараюсь возместить с

лихвой утраченные продукты.

Как и собирался, поеду в город на базар и куплю запланированное и многое другое, но

теперь я боюсь оставить тебя одну с детьми в деревне, ведь это не последние окруженцы

продвигающиеся по лесам на восток.

Правда, эти отморозки изъяли у меня все немецкие деньги, что были при мне, и поэтому

придётся вначале вернуться в Поставы, раздобыть денег, а лишь потом я смогу поехать на

базар, поэтому мне придётся выехать рано утром завтра из деревни, но, боже мой, как я

теперь боюсь оставлять тебя одну.

В ответ Фрося взяла в руки топор и положила возле входных дверей:

– Пусть только сунутся, раскрою им башки, пущу вход без сомнений, это не грех

оборонять свою и детей жизнь.

Алесик, береги себя, ведь тебе придётся мотаться по дорогам...

– Не волнуйся, у меня есть документ, с которым я могу свободно перемещаться по

Белоруссии...

– С этим документом, тебя быстро красноармейцы расстреляют, будь осторожен и с теми

и с этими...

Днём она прошлась по деревне и узнала, что не только их дом разграбили, что это была

большая группа отступающих окруженцев, и что в одном доме была изнасилована

одинокая молодая женщина, а в другом дед Панас стал оборонять своё добро, кинулся с

топором на солдата и тот заколол его штыком.

Бабы сидели у гроба Панаса, плакали и сокрушались, что нет им защиты от этих бандитов,

и не знают, кого больше бояться немцев, полицаев или этих мародёров.

Не смотря на всё пережитое у Алеся и Фроси опять была сладкая ночь любви. Их

истосковавшиеся тела жадно навёрстывали упущенное.

Ранним утром Фрося кормила грудью попеременно детей, а Алесь смотрел на неё

влюблёнными глазами.

Он не мог отвести взгляда от её одухотворённого при кормлении лица, от её полных

красивых грудей, и нежно шептал ей всякие глупости, от которых она рдела красным

маком, и опускала смущённо ресницы, прикрывая от удовольствия горящие синим

пламенем глаза.

Вернувшись после доения коровы, она обнаружила Алеся стоящего на коленях рядом с

кроватью, забавляющемуся с детьми, и новая волна любви пробежала по сердцу молодой

матери.

Алесь уехал, а на душе у Фроси стало очень неспокойно, и как-то сразу всё стало валиться

из рук, и незваные слёзы набегали и набегали на глаза, ей было грустно и скучно без

любимого.

Она теперь была настороже, оглядывалась и прислушивалась, но в округе стало тихо,

видимо сентябрьские холодные ночи остудили пыл бандитов или все окруженцы уже

покинули их места или их переловили немцы.

Наконец под вечер явился уставший Алесь, и Фрося выбежала к нему навстречу, как была

босиком и повисла на шее. Он нежно целовал свою любимую и на руках занёс назад в

избу.

Затем они разгружали подводу, на которой в мешке хрюкали два поросёночка, и в клети

хлопали крыльями пол дюжины курей.

Привёз Алесь и другие продукты, пополнив исхудавший после ограбления запас.

Когда он снял в избе пиджак, Фрося увидела на ремне кобуру с пистолетом, и в испуге

уставилась на мужа, но тот успокоил её, что оружие выдал ему комендант после его

рассказа об окруженцах, ведь скрыть разбитые голову и губы нельзя было, да и лишним

не будет, мало ли что...

Назавтра Алесь укатил на целую неделю в город, ведь ему надлежало каждое утро

являться на службу, а шли уже сентябрьские дожди, и просёлочную дорогу изрядно

разбило, а рисковать с властями не в коем случае нельзя было.

На этот раз Фрося отпустила его с лёгкой душой, она знала, что любимый приедет к ней

на выходные.

К его приезду в субботу она готовила баню, в которую они на этот раз пойдут вместе, как

муж и жена.

И, опять шум подъезжающей подводы, и опять Фрося бежит на встречу Алесю и повисает