– Матушка, ну простите! По здешним меркам не произошло буквально ничего особенного! Ты же сама мне говорила, в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

– Это была битва на настоящем, а не тренировочном оружии, – снова всхлипнула в ладонь королева. – По здешним так пришедшимся тебе по душе обычаям он ведется до смерти одного из противников!

– Это правда? – принц бросил на наглеца удивленный взгляд. – ты не сказал мне.

– Я думал, вы знаете, – почему-то переходя на «Вы» признался тот. – моя жизнь теперь принадлежит вам, господин, если вы меня не убьете, я обязан посвятить ее теперь служению вам.

Он опустился на одно колено и положил на землю перед собой свой меч. Фобос удивленно моргнул и улыбнулся, сперва недоверчиво, потом уже в полную силу. Королева с ошеломленным, почти испуганным выражением смотрела на сына, к лицу которого еще в самом нежном детстве словно приклеилось брезгливо-надменное выражение, сквозь которое обычно скупо проступали все остальные эмоции. Сейчас же глаза принца сияли, хотя их бледно-серому цвету сияние и давалось с трудом, фарфоровая кожа слегка разрумянилась и… оказывается, она никогда не видела, чтобы он улыбался, а не просто ехидно кривил губы.

А еще она поняла, что, если не заберет его отсюда сейчас, то уже никогда этого не сделает, стоило в сознании Фобоса сформироваться какому-нибудь «хочу» – все! Хоть трава не расти, а мир изволь крутиться, подчиняясь исключительно центробежной силе его эгоизма!

– Пойдем. Нам пора домой.

– Домой?

Обратно к грязи, жаре и вони с болот? К жизни среди тупых ящериц? К слюнявому наигранному миролюбию нравов? Фобос едва не застонал от разочарования, но, если сейчас упереться, королева опять начнет плакать, а ему было неприятно и слегка противно, корда она прибегала к этому «последнему аргументу». Правда, когда матушка положила руки ему на плечи, мальчик дернулся и рыкнул сквозь зубы, заставив ее с испугом отпрянуть.

– Ничего. Я, кажется, плечо вывихнул… больно…Ну и шкура у этих рыцарей! Ладно, матушка, как скажете…Только я заберу свой рисунок, я оставил его на смотровой башне.

– Я принесу, – поднимаясь с колен, предложил юный Северный рыцарь. Принц с благодарной улыбкой кивнул.

– Кстати, вояка, зовут-то тебя как?

– Хант, мой господин. Хантер Фрост.

========== ГЛАВА ПЕРВАЯ. Седрик. Сейчас ==========

А если вас с утра пораньше вызывает в свой кабинет ваш начальник, то вы получите головомойку. По полной программе.

Конечно, начальство может вызвать и для того, чтобы поощрить за хорошо проделанную работу, но я хорошо проделанной работы за собой не помнил.

Сергей Мусаниф

Седрик давно привык считать конец весны чем-то вроде отпуска, потому как князь отчего-то взял в привычку именно в это время года впадать в хандру и отказываться от любого взаимодействия с окружающим миром – это при том, что Фобос и в обычном своем нормальном душевном расположении общительностью, мягко говоря, не отличался. Просто весной прекращались даже – как охарактеризовала как-то Элион – «наполеоновские планы и гитлеровские замашки», чему никто, в общем-то, особо не расстраивался. Все, что князю в такие моменты требовалось от жизни – это чтобы его не трогали.

Любопытно, что, например, Элион, впадая в хандру (с ней это случалось и чаще и, в отличие от брата, не по расписанию) – напротив, остро нуждалась в том, чтобы свои переживания кому-нибудь излить. Причем обычно эта честь предоставлялась именно Седрику, потому как имиджу юной королевы – предполагающему царственное величие, проницательное сочувствие и безграничную любовь к подданным (даже когда дворец осаждают толпы купцов, каждый из которых считает налог со своего бизнеса по определению чересчур высоким, и разнообразных граждан, требующих от правительницы справедливости и судьбоносных решений по делам о незаконном укопе репы с соседского огорода или избиении неверного мужа скалкой) – никак не импонировали подростковые истерики и острое желание кого-нибудь покусать, от которых, увы, в семнадцать лет еще никуда не денешься. Люди, как замечал Седрик, почти всегда становятся рабами своего имиджа, а тех, кто не работает на свою репутацию, а заставляет репутацию работать на себя – считают лицемерами.

Если быть предельно честным – а с самим собой Седрик всегда был честным, ибо те, кто виртуозно обманывает других, отчего-то совершенно не способны к самообману – то конец весны был, пожалуй, лучшим временем, чтобы немного отдохнуть. Во-первых, яблони – как ни крути, а это красиво. Так красиво, что привычные мысли о предательстве и подлостях не доставляют обычного удовольствия, а наоборот, слегка угнетают…

Все это к тому, что начальственное требование в духе «Седричка, а ну, ползи сюда, зараза чешуйчатая!» – заставило змеелюда досадливо поморщиться – а даже такая демонстрация неудовольствия и даже на безопасном расстоянии была для Седрика редкостью.

– Это сумасшедший дом! – вместо приветствия сообщил князь. – В Меридиане все давно с ума посходили, а особенно – я сам!

От комментариев змеелюд благоразумно воздержался, терпеливо ожидая, когда чем-то (вернее, «кем-то» и он догадывался – кем) раздраженное начальство перейдет к непосредственной сути дела. А что вообще можно ответить, когда господин сам себя изволит называть сумасшедшим? В том смысле – что ответить, чтобы еще и с работы после этого ласточкой не вылететь?.. Буквально лететь-то - с самой высокой башни замка…