— Не хочу обманывать вас и вводить в заблуждение, — объяснял Шалом. — То, что я читаю, что вижу — всего лишь знаки. Они не раскрывают истину, они указывают на нее. Но все-таки я прошу прислушаться к тому, что они нашептывают. На территории Грюнланда, по крайней мере, в горах и предгорьях, на севере, западе и, частично, в центральной части огонь обладает мощнейшей силой. Вы, особенно старшие фёны, убедились в этом на собственном опыте. Увы, мне не посчастливилось познакомиться с ведуном Гораном, но вы прекрасно знаете, что именно в Грюнланде его дар общения с огненной стихией проявлялся особенно ярко. Высший маг «Детей ветра» Арундхати считает, что огонь таит в себе опасность для чарующего. Я же добавлю: он таит в себе соблазн. И однажды, много столетий назад, ему поддались... я не назову вам точное число. Может быть, трое, а может, пятеро колдунов. Не один, но и не слишком много — вот это точно. Их жажда обладания волшебной стихией, их неконтролируемое ощущение собственного могущества едва не опустошили эти земли. Колдунов сожгли, а магия — любая магия, я полагаю, тогда люди были настолько перепуганы и ошеломлены масштабом бедствия, что им было не до нюансов, — так вот, любая магия оказалась под запретом, — травник умолк, давая товарищам возможность подумать и прийти в себя. Когда он решил, что они снова готовы слушать его, Шалом продолжил: — Теперь я хочу поговорить немного о священном числе Огненной Книги. Вот тут преподобные либо лукавят, либо и впрямь не замечают очевидности этого символа. На деле речь идет не о числе «восемь», а о цифре «восемь». Поясняю для тех, кто только учится считать. Число — это то, что есть в действительности. Нас здесь сейчас одиннадцать человек. В нашей отаре две дюжины овец и три барана. А цифра — это символ, который обозначает это число. Это знак. Так вот... я выяснил, что среди всех знаков Книги это — единственный перевернутый знак. Если повернуть восьмерку, то мы получим...

— Знак змея Уробороса, кусающего собственный хвост. Знак бесконечности, — быстро ответил Эрвин.

— Верно, — едва заметно улыбнулся любовнику Шалом. — Применимо к Огненной Книге это означает, что все возвращается на круги своя. Змей кусает собственный хвост, смерть сменяет жизнь, которая сменяет смерть. Страшные маги вернутся — таково скрытое пророчество Книги.

— Это всего лишь послание Книги или подлинное пророчество? — прищурившись, уточнила Зося.

— Мне это неведомо, — честно признался травник. Фёны, и без того мрачные, сделались чернее грозовых туч.

— Спасибо за труд, Шалом. Я знаю, чего тебе стоила эта работа, — командир с чувством пожала руку чародея. — Теперь, пожалуйста, скажи, что ты лично думаешь об ордене и грядущем соборе, о нашем возможном влиянии на него. Скажи как маг. А после... мы обсудим этот вопрос с политической точки зрения и примем решение.

— Как прикажешь, Ева. Что я думаю... Орден — это чудовище. Пусть в основе создания Огненной Книги лежит истинная трагедия, но она осталась в далеком прошлом, и никто доподлинно не знает, повторится вновь или нет. Не секрет, что существуют темные чародеи, жестокие колдуны и беспринципные чернокнижники, и, возможно, костер — единственное действенное оружие против них. Но... Подумайте. Люди — обычные люди, не владеющие магией, — тоже совершают преступления. Иной раз отвратительные, кровавые, немыслимые преступления. Война более чем двадцатилетней давности тому пример. Вы еще не забыли разоренные деревни и обугленные кости детей? А это творили обычные люди. Подумайте, если следовать логике ордена, так необходимо сжигать всех подряд, дабы пресечь на корню вероятное зло. Но это абсурд! То же я могу сказать и о магах. Абсурдно уничтожать всех, чтобы не допустить повторения трагедии, которой, возможно, никогда не суждено произойти. Таким образом, прочитанные мною знаки ни в коем случае не должны менять нашего общего отношения к ордену. Мы лишь обязаны внимательнее относиться к деталям.

Точку зрения Шалома так или иначе поддержали все фёны, однако бойцам стало всерьез не по себе из-за той ответственности, которую они взвалили на собственные плечи. Они заспорили о том, целесообразно ли требовать отмены всех сожжений, не следует ли оставить смертную казнь для особо опасных преступников... Зося внимательно выслушала своих подчиненных и после заговорила сама:

— Ребята, хорошие, а не кажется ли вам, что вы делите шкуру неубитого медведя? Конечно, мы можем и собираемся воздействовать на собор, но не забывайте о том, как ничтожно это влияние. Я предлагаю исходить не из того, что мы хотели бы видеть, а из того, что мы можем сделать, и что будут делать другие. Поверьте, тех, кто предложит оставить смертную казнь для части преступников, хватит с лихвой и еще малость останется. А уж тех, кто предложит ничего не менять — и того больше. Поэтому я считаю, что наша задача — требовать противоположного и хоть чуть-чуть склонить чашу весов в нашу сторону. Пока — так, а после решения собора подумаем, что делать дальше. Что скажете?

На том и порешили. Зося уехала, а тревожные призраки давно прошедших веков остались, как и споры о двуликой сущности ордена, о его действительной защите жителей Грюнланда от черной магии и о его преступлениях.

— Эрвин, прогуляемся к реке? — предложил Шалом своему любовнику после очередной спонтанной лекции о подлинных и мнимых опасностях волшбы, которую травник прочитал своим товарищам.

— Идем, — с радостью откликнулся менестрель.

В одиночестве он ни за что не решился бы на эту прогулку. От лагеря к бурлящему белопенному потоку вела узкая, очень крутая тропинка. Местами она становилась почти отвесной, и скользкие выступы в скале да кривые стволы деревьев служили здесь ненадежной опорой. А поэту было без малого шестьдесят лет. Он еще мог похвастаться недурным здоровьем, но больные суставы наверняка подвели бы его в самые неподходящий момент.

С Шаломом он не боялся. С немыслимой для его лет уверенностью и гибкостью травник не только одолевал коварство гор, но и служил надежной опорой своему любовнику.

Они присели на большой, почти плоский камень у самой воды. К утру дождь, что лил, не переставая, последние три дня, наконец, затих, и свежее, умытое весеннее солнце с щедростью, присущей юности, дарило тепло всему живому и неживому. Мужчины с удовольствием вытянулись на горячей поверхности и подставили лица ледяным брызгам. Эрвин прикрыл глаза и вслушался в грохот реки, особенно буйной весною. Он давно трудился над новой мелодией.

Вдруг шелестящий голос отвлек его от размышлений.

— Без тебя я бы не справился, — Шалом крепко сжал руку своего любовника, и какими же мягкими по контрасту показались его неторопливые поцелуи.

— О чем ты? — Эрвин удивленно распахнул глаза — и привычно утонул в матовой черноте.

— О Книге. Я бы не сумел прочесть ее, не будь тебя рядом. Не понимаешь? Я отказался от чтения человеческих знаков одновременно с отказом от стези чернокнижника. Боялся, что вновь соблазн окажется сильнее меня, и я вернусь на этот путь.

— Ты говорил, что все человеческие знаки подобны восьмерке, которая превращается в бесконечность и обратно. Они двулики, в отличие от знаков природы. Их понимание и применение зависит от воли чтеца, и белое легко обратить в черное. При желании. Так ты и поступил, когда коснулся черной магии во благо людей. Поэтому ты лишь по приказу Зоси взялся за Книгу. Но при чем тут я?

— Ты — знак человечности. Для меня — абсолютный знак, — травник коснулся губами по очереди обеих рук своего любовника, и Эрвин едва не задохнулся от того, с каким благоговением и преклонением Шалом смотрел на него. — Мне лучше, чем кому-либо, известно, как порой с тобою обходились люди. Ты пережил безответность любви, крушение надежд, предательство. Ты изведал немало и боли, и горя, ты познал бездны чужих душ. Но не разочаровался в людях. Ты веришь в них, поешь для них, дышишь... для них, вопреки всему. Ты — обычный живой человек со своими слабостями и недостатками, но для меня лично ты — мерило поступков. Рядом с тобой я не боюсь соблазна.