Откинувшись обратно на подушки, Хюмашах Султан устало взглянула на мать.

— Что со мной, Валиде? — раздался её хриплый и тихий голос.

Михримах Султан вздрогнула от него, не узнавая обычно сильную здоровьем дочь.

— Лекарша сказала мне, что твоё тело противится растущему ребёнку, — выдохнула та, улыбнувшись. — Но ты не переживай. Вскоре это пройдет. Зейнаб-хатун обещала, что через несколько месяцев это недомогание пройдёт, так как тело привыкнет к ребёнку.

— Раньше со мной такого не было… А если… Если я не доживу до родов?

— Что ты такое говоришь? — возмутилась Михримах Султан. — У многих женщин случается подобное при беременности. Просто мы с этим ранее не сталкивались. Будь спокойна. И не придумывай глупостей.

Хадижа-калфа спешно передала тазик служанке, чтобы та омыла его и вышла из покоев, оставив женщин наедине.

— Валиде, с вами было что-то похожее? — тихо спросила Хюмаша Султан, сев немного повыше в постели.

Михримах Султан отрицательно покачала головой.

— Не думай об этом. Всё пройдёт. Главное, отдыхай. Ахмед-паша рядом с тобой. И я здесь.

Хюмашах Султан улыбнулась матери и, помолчав задумчиво, снова обратила к ней серые глаза.

— Валиде, как думаете, если бы отец был жив, что бы он сказал мне?

Михримах Султан мгновенно помрачнела, опустив взгляд, но после тоскливо улыбнулась.

— Он бы сказал, чтобы ты не переживала, так как ты дочь Рустема-паши и Михримах Султан, а значит, преодолеешь любые трудности. Сказал бы, что твоя семья рядом и поможет тебе пережить всё плохое.

Хюмашах Султан грустно улыбнулась.

— Мне его не хватает, Валиде.

Михримах Султан поджала затрясшиеся губы из-за просящихся наружу слёз.

— И мне, Хюмашах. Твой отец был очень хорошим человеком, несмотря на то, что о нём говорили. Да, он был жесток и слегка циничен, но лишь с недругами. Семья была для него превыше всего.

— Мне известно, что изначально вы были против брака с ним.

Михримах Султан мысленно перенеслась в 1539 год, когда ей было всего лишь семнадцать лет, и она была без памяти влюблена в Малкочоглу Бали-бея.

— Верно, — кивнула Михримах, — Тогда я любила другого, Хюмашах. И после свадьбы долго привыкала к твоему отцу. Лишь спустя почти пятнадцать лет брака я, наконец, оценила его любовь и верность. Дело дошло до развода, но Валиде Султан образумила меня. Тогда я поняла, что долгие годы просто не замечала того, что искала.

Женщины с тоской переглянулись в скорби по отцу и мужу.

Топ Капы. Гарем.

Спустившись с этажа фавориток, Сейхан-хатун с улыбкой встретила на себе изумлённые взгляды наложниц.

По заказу ей сшили весьма необычное платье, не похожее на те платья, что носили Султанши и женщины Османской империи.

Из сине-фиолетового шёлка и с накидкой из голубого шифона, присборенной на локтях позолоченными браслетами. На небольшом вырезе платья красовались вышивки золотой нитью, а на талии сверкал золотой витиеватый пояс, украшенный зелёными изумрудами.

Её тёмные длинные волосы были распущены и украшены золотой цепочкой с кулоном, висящем на лбу. Она умело сочетала восточный и европейский мотивы в своих одеяниях, украшениях и поведении.

Церера-хатун, недовольно смерив взглядом Сейхан-хатун, поднялась с дивана и направилась к Сюмбюлю-аге, в уголке разговаривающему с какой-то калфой.

— Сюмбюль-ага.

— Чего тебе, хатун? Ты не видишь, мы разговариваем?

— Сейхан-хатун ведёт себя как госпожа. Всем указания раздаёт. Пристало ли раб…

— Она — беременная фаворитка султана, хатун, — раздражённо возразил Сюмбюль. — Теперь она в почёте. А ты своими делами занимайся.

Топ Капы. Покои Нурбану-хатун.

Распахнув веки, султан Мехмет сонно осмотрелся. С улыбкой он заметил тихо спящую Нурбану, повернувшейся к нему спиной.

Поднявшись и одевшись, он пригладил свои взлохмаченные чёрные волосы и, мимолётно взглянув в зеркало, вышел в открывшиеся по его стуку двери, бросив прощальный взгляд на спящую черноволосую женщину.

Пока он возвращался в султанскую опочивальню, то заметил, что спустя долгое время, наконец, чувствовал себя счастливым.

Едва двери открылись перед ним, султан Мехмет озадаченно нахмурился, увидев Валиде Султан, стоящую у его письменного стола спиной к дверям.

— Валиде? Что вы здесь делаете?