…примчал славную в терем, всю ночь целовал, миловал. А наутро, только вышел Лучик за порог, явилися к ней муки-мороки, ведьмы белые, да эдак молвили:

– Ты от нас отреклась, ласки-любви захотела. Быть по-твоему! А только малое время пройдёт, и заплатишь ты цену страшную. А какую – сама выберешь…

Помру я. Скоро уже. Потому выбрала цену счастью своему. Теперь же лишь вспоминать могу, как оно сталось со мной. Всё, как в сказке, да только много страшней.

Нет, не складывалась моя сказка наяву. Это прежде я грезила, что придёт мой певец – и всё враз станет красно да радостно. А пришёл – и радости хватило только на первых два шага. Не был он тем, о ком я дочке сказывала. А и знала ли, о ком? Мечты – создания глупые, хрупкие, крылышки у них стрекозьи, лапки муравьиные. Так и снуют муравьями, тяжести на себе перетаскивают, какие душе без них не снести. А явь придёт, наступит грубым сапогом – и подломятся лапки, изорвутся крылья.

Что я знала о жизни четыре года назад, когда он меня пожалел, мечтами наградил? Девка сопливая, несмышлёная. Меня Рейн с Тотилой жизни учили, от них я бежала, им смерти желала, у них силу подлым воровством отняла. Лучик ли мой ненаглядный мне поступки подсказывал? Да полно! Кабы он, про дела мои сведав, сам от меня не убежал, как от заразной. А и примет вдруг той, кем стала – сам он тем ли окажется, кто в мечтах моих жил, от лиха людского берёг? Мучилась вопросами, на правду взглянуть боялась.

А правда в том ещё была, что дивно он хорош, мой песенник. Так хорош, что девки в каждом селении от восторга косыми делались, подолы выше носа задрать норовили. Вот, и я так же. А ему-то оно столько девок на что? И добро б только девок - тут же и я со своим дитём.

И чем дальше ехали в мечту, тем сильнее страхи мои становились. Нужна ль я ему? Помнит ли ещё ту ночь под святыми ракитами?

Правду молвить, он тоже лишнего разу на меня не поглядел. За всю дорогу до Истрополя, а она неблизкой была. Смородина всё примечала, утешить захотела. И как-то подъехала ко мне поближе, разговор завела. Ехали мы степью, жаворонки пели. Покойно так. Мужики пеши были, отстали, о чём-то своём беседы ведя. Златка за спиной дремала, ухвативши меня за пояс.

– Ты лишнего-то не думай, - молвила черноглазая. – Рано думать да угадывать. Дай ему опомниться, в себя прийти. Жизнь заново строить – легко ли?

Я сказала, что должно нелегко. Она не отставала:

– Ты его другим знала. Да и он тебя знал другой. Как ещё срастётся? Не страшись!

Как же не страшись, когда оно страшно! Срастётся ли? Это ведь не рану заращивать, кость исцелять – два отдельных существа единым стать должны. Отняли у меня мечту, а что взамен?

– А ты как думала? – сверкнула глазами Смородина. – Чтобы двое вот так сблизились, оба наперёд в кровь ободраться должны. Чтобы каждая жилочка обнажилась, чтобы боль свою не унять без другого, вот только если вместе…

– У тебя, что ли так было?

– Даже хуже, чем так. Знаешь, наждачный камень, коим ножи точат? Я таким камнем старую шкуру соскабливала, чтобы научиться боль чуять заново. Ты ещё счастливая. Да и молодая.

Молодая! Кто бы на космы седые мои посмотрел! На руки иссохшие, на походку шаткую. Старуха, как есть. Смородина моложе гляделась, хоть по годам куда больше выходило. Только она на мои страдания лишь улыбнулась да повторила:

– Счастливая ты! Тебя ненависти обучить не смогли. А любовь будет ещё.

Мне и странно стало. Они с мужем оба спокойные, как море в погожий день. Где у них ненависти взяться? С чего? Нет, не всерьёз Смородина говорила, утешала – да плохо давалось. Не понять ей…

*

Много ли времени прошло, когда узнала я цену этому спокойствию, когда меня жизнь новым страхам научила?

Проезжали одно селение. Там покража случилась: унесли у девки прабабкино приданное, да перед самой свадьбой. А у них это позор великий, несмываемый – для той, что не уберегла. Так местные Мечей попросили вора найти. Визарий и взялся.

Прежде я и не ведала, какие они – Мечи. Знала, что герои, что умнее нет никого. А только вся правда мне в тот день открылась.

Правый – он правый и есть. Ничего от него не скроешь. Меня-то нашёл, как ни хоронилась. А вот не думала я, чем мне его правота грозила. Да почто он меня пожалел – Лучика ради?

А и тут недолго искал. Походил по деревне пару дней, с местными потолковал. И в урочный час вышел к людям с мечом.

Правого готы мои недавно крепко побили, синяки едва сошли. Должно, ему тяжко было сражаться, потому он выступил в круг и сказал негромко:

– Это дело не стоит того, чтобы за него умирать. Пусть вор, опозоривший девушку, сам признается во всём. Тогда он будет жить.

Не знаю, почему я думала, что говорит он не всерьёз. Из-за глаз, должно. Добрыми у него были глаза. А ещё горькими. Разве ж такой убьёт? Пожурит, на путь наставит – да и отпустит.

И тот, кто украл девкино приданное, думал так же. Он не вышел на зов.

– Не заставляй меня бросить вызов, - сказал Визарий, и голос совсем померк. – Когда мы будем в руке Бога, пощады тебе я не дам.