Сестра проворно проскользнула на кухню, плотно прикрыв за собой дверь. Я одобрительно хмыкнул. Юля, повернувшись к нам, сказала, чуть хмурясь:

– Если что, я пришла попить.

Мы молча переглянулись с пацаном. Растет сестра, на глазах умнеет. Прямо слеза от умиления и гордости наворачивается. Вздохнул своим мыслям.

Юля села на свободную табуретку. Табуретка была допотопная, краска на ней облупилась, одна ножка короче, чем остальные. Не помню уже, откуда у меня подобная «мечта комфорта». По-моему, она была здесь еще с тех пор, когда я только въехал в эту квартиру. Ну а потом, после ремонта, табуретка стала мне мила, неблагодарно отправить ее доживать свои последние дни на мусорке – жалко. Вот я и оставил стульчик у себя в спальне, скидывая на него всевозможные тряпки. Пару раз Света, найдя под грудой одежды этот несчастный табурет, порывалась его выкинуть, но я упорно не хотел его отдавать, вцепившись в вещь двумя руками. Тетя в конце концов оставила свои попытки и больше ко мне не лезла.

От теплых воспоминаний меня оторвала та же сестренка. Неудачно качнувшись на табуретке, она едва не грохнулась, повышибав все зубы о край стола. Две руки вовремя вцепились за ее шиворот. Из Юлиного рта вырвался полухрип, но зато ее зубы остались целы. Сдержанно поблагодарил пацана за хорошую реакцию.

– Не качайся, - строго нахмурился я, возвращая Юльку обратно в сидячее положение.

Сестренка что-то пискнула в ответ, но я не разобрал. Снова опустился на свободный стул. Несколько минут царило молчание, а потом я, дальновидно понизив голос, поинтересовался:

– Ну как, долго они еще дуться собираются?

Девочка, подумав, кивнула. Мы все трое вздохнули в унисон.

– А если попросить конкретного прощения? – робко вставил пацан.

Я поморщился. Что еще за «конкретное прощение»? Честно ответил:

– Вряд ли прокатит.

Артем грустно отвел взгляд. После снова спросил:

– А долго они могут так молчать?

– Ну, неделю точно.

Пацан вконец скис. Ну да, приятного в этом мало, но неделя – не месяц, прожить можно. Помнится, однажды, когда я еще жил со своими родственницами, чем-то не угодил им всем. Итог: я был пустым местом около недели, смиряясь со своей печальной участью. А вот когда пришел домой глубокой ночью, всклоченный, с разбитой губой и оторванным рукавом, вот тогда меня тут же простили, залатали, пожалели, накормили, напоили, в общем, обласкали по полному. Чин чинарем! Неделю обделенный женским вниманием, подобное для меня было словно бальзам на душу.

Сейчас же не обещаю, но подозреваю, что приди из нас двоих кто-нибудь с фонарем под глазом, героически прикладывая к нему кусок замерзшего мяса, то, возможно (!), нас, так и быть, простили бы.

Нет, ну правда, что с нас, мужчин, взять? Большие, грубые, еды себе приготовить не можем, лишь бы кулаками помахать, чью-нибудь рожу разукрасить. Куда ж нам, лоботрясам, без женской заботы?

Ну, сколько бы я не иронизировал, доля правда в этом все же есть. Взять к примеру ту же курицу в духовке. Кстати, о птичках…

– Чем это так воняет? – принюхалась Юлька.

Я возмущенно поперхнулся.

– Воняет?! Благоухает!

Сестра недоверчиво сощурилась, а после и вовсе скривилась. Нахмурившись, я глубоко вдохнул носом. Нет, ну обидно же: готовишь, готовишь, вкладываешь в эту чертову готовку все свои силы, а тебе потом прямо в лицо говорят: «Воняет!» Но запашок, признаться честно, стоял тот еще.

С тихим ужасом оглянулся. Едва не налетев друг на друга, кинулись с пацаном к духовке. Оттуда, устремляясь в потолок тонкой черной струйкой, выходил дымок. С воплем раненого зверя «наша еда!» наперегонки бросились вытаскивать курицу из духовки. Фольгу отрывали с трепетом…

– Ну, зато прожарилась, - глухо буркнул я, глядя на черную от гари птицу.

Пацан неуверенно ткнул ее вилкой. Как нам удалось испортить еду, следуя строго (ну почти) по рецепту – ума не приложу. Я ведь только температуру на несколько градусов повысил, чтоб побыстрее приготовилась. Кто же знал…

Тем не менее, постояв в ступоре несколько минут, мы пожали плечами. Спокойно уселись по своим местам и разделали курицу. Не получилось, так не получилось. Все же это была наша первая попытка в приготовлении настоящего блюда. Главное, есть вроде можно, хотя выглядит более чем неаппетитно. Впрочем, если глотать быстро, можно не различить вкуса.

Юля, переводя ошалевший взгляд с одного на другого, молча смотрела, как мы в считанные секунды уничтожаем обед, плавно переходящий в ужин. Заметив прикованное к нам внимание, я с набитым ртом воодушевленно предложил:

– Хошешь хурошку?

Девочка в ужасе на меня посмотрела, яростно помотала головой из стороны в сторону и, промямлив что-то, тихонько выскользнула из кухни. Я только пожал плечами, мол, не хочешь, не надо.

Управившись с курицей, с одышкой откинулся на спинку стула, держа одну руку на животе. Было сухо и невкусно, зато много. То есть, была возможность не умереть от голода до утра. А там… А там уже будут заботы будущего меня.

Не успел я толком забыть противный вкус, как дверь снова скрипнула. Оглянулся. Заходить никто не спешил, видимо, по ту сторону сильно сомневались, стоит ли входить или нет. Поморщившись, громко сказал:

– Чего ты там мнешься? Раз шла – заходи!

Нет, честное слово, такой застенчивости я ожидал только от младшей сестренки! Ребенок же еще, лет мало, между родными непонятные стычки, первые говорят одно, вторые – другое. Конечно, в поведении сразу проявится неловкость, застенчивость.