Скорчив недовольную гримасу, прямиком отправился к входной двери, решив полюбоваться на себя в зеркале на обратном пути. Заглянул в глазок. Узнал знакомую лохматую шевелюру. Вздохнув, впустил в квартиру.

Пацан вскинул голову. Он начал здороваться, но почему-то тут же заткнулся, широко раскрыв глаза. Я увидел, как расширились его зрачки. Невольно спросил:

– Что такое?

– Реснички, - только и сумел он выдохнуть после паузы.

Я нахмурился, недоверчиво уставившись на открывшего рот парня. Поднес руку к глазам, касаясь ресниц. Не помню, чтобы у меня были какие-нибудь длинные шикарные ресницы, которыми можно было бы восхититься. Медленно бледнея, бросился к зеркалу.

– Вот засранки!
– прорычал я, трогая свое лицо и медленно багровея от стыда.

Что могу сказать? Ресницы у меня сейчас и вправду были впечатляющими. А ярко-розовые губы и подавно. И румянец на щеках сразу показывал, что сестренки не пожалели косметики.

Набычившись, медленно повернулся к пацану. Смотря на него в упор, сквозь зубы предупредил:

– Вот только попробуй заржать.

Тут же перестав улыбаться и приняв серьезное выражение лица, пацан замахал руками, как бы показывая, что даже и не думал. Закрыв за собой дверь и снимая кроссовки, он, видимо, все же не удержался:

– А куда накрасился?

– В тюрьму, - мрачно начал прицеливаться для удара.

Пацан удивленно поднял на меня взгляд.

– Зачем?

– Отсиживать свой срок после того, как отправлю тебя в больницу. Желательно, в морг.

Промямлив что-то себе под нос, пацан быстро ретировался подальше от меня, а я, еще раз обернувшись к зеркалу и с состраданием взглянув на свою разукрашенную физиономию, ушел умываться. Уже мыля лицо, подумал, что накрашенный я сильно похож на дочь соседки с верхнего этажа, которой перевалило уже за сорок, а она все еще строит мне глазки. Ну, соседке за сорок перевалило, а не ее дочери. Вспомнив сахарную улыбочку, меня неволей передернуло. На ощупь включив воду, ополоснул лицо.

На кухню я вошел злой как черт. Кинул выразительный взгляд на притихших девчонок. В кухне сразу же воцарилась идеальная тишина, прерываемая только шипением сковородки на плите. Света пекла блины.

Когда я сел за стол, Юля и Алина раскаянно зашмыгали носами, стыдливо опуская взгляд, но все равно иногда подхихикивая. Я терпел, терпел, но когда к хихиканью присоединился еще и пацан, и даже Света позволила себе улыбку, вспыхнул.

– Хватит уже! – обрушил кулак на стол.

Что-то звякнуло, пролился чай. Ойкнув, Алина быстро вытерла разрастающееся мокрое пятно на скатерти. Юля перестала болтать ногами, сидя на коленках у сестры, и сделала грустную мордашку. Я сердито нахмурился.

– Очень смешно, разукрашивать мне всю рожу бабско… Кхм! Кхм! Светиной косметикой! Еще раз такое повторится, я ваши маленькие пакостные ручки поотрываю и вставлю вам в за…

– Вадик! – хлопнула меня Света ложкой по башке.

Я от неожиданности сначала окосел, а потом возмущенно обернулся к ней.

– Нет, ну это не смешно же!

– Не смешно, да, разумеется, - плохо спрятала улыбку тетя, а встретившись со мной взглядом, спешно обернулась к плите и перевернула блин. – Да не ругайся ты на девчонок, это я им разрешила!

– Чт… Что? – едва не поперхнулся я. – Какого хрена?! А вы, хватит ржать.

Ледяной взгляд в строну хихикающей троицы. Смех сразу же стих. Я еще с минуту покипел, а после Света, не вытерпев, резко обернулась к столу. Морщась, она оборвала мои возмущенные возгласы:

– Все, хватит гундеть! Держи еще один блинчик. Компенсация за моральный ущерб. Все, замяли дело?

– Два давай, - хмуро буркнул я.

– Сейчаза, Маруся! – едва не всплеснула руками тетя, громко фыркая. – Обойдешься!

Я остался тихо сопеть за краем стола. Об обиде на малолетних хулиганок пришлось забыть минут через двадцать. Теперь меня занимала другая проблема, более серьезная, на мой взгляд.

Ходя за Светой хвостиком и едва не наступая ей на пятки, шумно дышал, задумчиво хмурился и через каждые пять минут насуплено ей напоминал:

– Если этот гад тебе что-нибудь сделает, тут же мне звони!

– Вадик, - вздыхала Света, расчесываясь, - Толик хороший человек, он мне ничего не сделает.

– Те два твоих хахаля тоже были «хорошими людьми» и что в итоге?

– Ну-у, не сложилось.

Некоторое время я молчал, не находя, что ответить, а потом опять говорил:

– Но если он вдруг тебя обидит, то…

– Да не обидит он меня! – начинала заводиться тетя, то и дело наталкиваясь на меня спиной.

Я ей сильно мешал, но прекратить ходить за ней почему-то не мог.

– Если все же обидит, звони мне!

– Позвоню, позвоню, хорошо.

– Он начнет приставать, - это был скорее не вопрос, а утверждение, но я в своих словах был уверен.