Была в этих тихих шепотках какая-то странная, отчаянная односторонность, слушатели отчего-то весьма слабо реагировали на то, что им говорили, и в глазах у многих детей я заметила помертвелое выражение, которое больно полоснуло мне по сердцу. Я ощутили холод куда более жуткий, чем настоящий мороз.

Не знаю отчего, но, когда я отошла прочь от окна, мое сердце учащенно билось. Я все меньше и меньше замечала мир вокруг, сворачивая на запад, затем на юг, чтобы вернуться в пекарню. Меня не было, пожалуй, не меньше часа, и, когда я вошла через заднюю дверь, Пит оторвался от своих занятий и, окинув меня взглядом, вопросительно поднял брови. Еще бы, ведь я явилась с пустыми руками — так же, как и уходила. Я даже не стала делать вид, что выполнила что-то из запланированных дел. Лишь пожала плечами, вымыла руки и облачилась в фартук.

Как-то я протянула до вечера, хотя по большей части пребывала в прострации. Внутри все так перемешалось, что было совершенно невозможно разобраться в хаотичном нагромождении чувств и мыслей. И я затосковала по тихому лесному уединению. Мы снова вернулись в наш постоянный дом, так что каждый день, еще до наступления сумерек, возвращались в Деревню Победителей. Но сегодня, вместо того, чтобы отправиться домой, я повела Пита к лесной опушке.

— Куда это мы? — поинтересовался он.

Этот вопрос вырвал меня из глубокой задумчивости, и я помедлила, прежде чем ответить.

— Просто хочу прогуляться по лесу, пока не стемнело. Ты-то к этому готов? — я пыталась его дразнить, но в моих словах звучала фальшивая нотка.

Он кивнул, но посмотрел на меня с опаской.

— Что у тебя на уме? Ты весь день сама не своя.

— Смогу тебе ответить, когда сама докопаюсь. Обещаю, — я крепко сжала его руку, пока мы шли. Мы замолчали, и я крутила и крутила в мозгу разрозненные мысли. Пит же, как идеальный компаньон, оставил меня наедине с моими мыслями. А я все вспоминала о детях на ступеньках их убогих домишек, дрожащих в одежде с чужого плеча. И думала о заставшем выражении в глазах тех юных сирот. Думала о колдобинах в Шлаке, и ровных мостовых городского центра. И вскоре, слишком скоро, небо окрасил закат, и нам пришлось возвращаться в Деревню.

Когда мы оказались дома, Пит уселся у камина и принялся разжигать огонь, я же пошла на кухню греть нам ужин. Я смотрела на этот дом, как будто бы впервые его видела. Хотя успела к нему привязаться — это был не просто дом Пита, но наш общий дом, и мы как следует обжили его за этот год. Но сейчас мне казалось, что я нахожусь в неправильном месте. И тут Лютик потерся о мои ноги, в своей обычной манере скрипуче мяукая. Этот зверь был далеко не самым ласковым питомцем на свете, но даже он знал как себя вести, когда речь шла о кормежке в холодное время года. Раз уж охотиться зимой было особо не на кого, он мудро рассудил, что надо бы меня умаслить, чтобы получить кусок повкуснее — как же мало ему нужно для счастья, думала я.

Накрывая на стол, я издалека заслышала громкие шаги Пита по направлению к кухне. И вот уже его руки обняли меня сзади, и я инстинктивно прильнула к нему. Он обо мне тревожился. Как я опасалась его приступов, так он — моей хандры, моего погружения в тьму депрессии. Я ощущала холод, заползший в сердце, и жаждала, чтобы он меня отогрел. Положив на стол вторую ложку, я повернулась к нему и его поцеловала, обвив руками шею, прижав к себе. И смутная тоска, что меня снедала, вдруг стихла, успокоилась. И вскоре для меня остался лишь он, его приятная на ощупь теплая рубашка, облегающая его руки и плечи, сильные пальцы на моей спине. Когда мы, наконец, разорвали поцелуй, оба едва дышали. Я уже намеревалась отложить уже стынущий ужин, чтобы отогнать грызущую пустоту, и потянулась к пряжке на ремне его брюк, но тут его желудок издал утробное урчание, и Пит невольно прыснул. И это окончательно прогнало тот, другой голод. Смущенно улыбаясь, я убрала руку, и мы сразу же уселись и принялись за еду.

Но вскоре Пит поднял на меня глаза и изучающе, внимательно взглянул, явно в ожидании. От него веяло спокойствием, и все же в морщинках у глаз таилась тень сомнения, которая заставляла плескавшуюся в них синеву вспыхивать ярче. Потупившись, я принялась разглядывать свою тарелку, а когда вновь взглянула на него, обнаружила, что он все еще пристально на меня смотрит.

— Мы оба с тобой те еще упрямцы, верно? — пошутила я с деланной веселостью.

— Ты меня знаешь, — ответил он просто, но явно со значением. Он просил меня доверять ему. Довериться. Поделиться с ним тем, что меня гложет.

Сделав глубокий вдох, я решила удовлетворить его любопытство.

— Я прогулялась сегодня по Дистрикту. Хотела посмотреть, как обстоят дела.

Он взглянул вопросительно.

— И что там было?

И я принялась рассказывать ему о том, что видела в Шлаке, возле закрытых шахт, и, в конце концов, в приюте. Он очень внимательно слушал, особенно когда я заговорила о детях-сиротах.

— Но там не было малышей, — вдруг осознала я.

— Нет, и, наверное, их там и не могло быть, — сказала Пит, спокойно убирая со стола и присаживаясь напротив меня.

Теперь уже я вскинула на него глаза.

— Почему это тебя не удивляет?

— Там, видимо, остались дети из нашего Дистрикта, которых вернули из Тринадцатого. Они, похоже, очень хотели оставить себе маленьких, а для подростков места не нашлось. В этом и была основная проблема приютов, верно? Малыши либо погибали, либо их усыновляли, а когда они вырастали, становились вообще никому не нужны.

Это так бесконечно меня огорчило, что ко мне вернулась былая тоска. Должно быть, она отразилась и на моем лице, потому что Пит тут же озабоченно сдвинул брови.