В этот раз Мародеры не стали размениваться на заклинания, подвешивать его в воздухе вниз головой или стаскивать штаны. Они просто били его, и только серый после полнолуния Ремус Люпин стоял в стороне и смотрел с дикой смесью неодобрения, вины, злости и мрачного удовлетворения. Примчавшийся Слагхорн дико раскричался, весь затрясся, да так, что толстые вены проступили под его дряблой кожей. На крики сбежались другие преподаватели, включая Флитвика и Карину Берх, со всех сторон посыпались искры заклинаний, и Снейп очутился в центре кошмарного фейерверка.

Последнее, что он увидел, прежде чем потерял сознание — покрытое потом, счастливое лицо Сириуса Блэка, дорвавшегося наконец до хорошей драки.

***

Гостиная Пуффендуя

В подсвеченном ярким солнцем воздухе плавала пыль. Она мерцала, словно рассыпанный волшебный порошок феи, щекотала нос и не поддавалась даже самым воинственным набегам домовиков-уборщиков. В гостиной Пуффендуя было традиционно тепло и умиротворенно, и, всякий раз попадая сюда, Элиза чувствовала себя беззаботным хоббитом из Шира.

На Гриффиндоре всегда кипели какие-то страсти, на Слизерине плелись непонятные простому люду интриги, на Когтевране распустила щупальца сомнительная научная деятельность, а на Пуффендуе светило солнце, и робкие улыбки однокашников делали каждый новый день чуточку теплее. Они улыбались даже сейчас, когда страшная зараза пробралась сквозь щели и трещинки, проникла внутрь и принялась орудовать среди удивленных, перепуганных учеников.

— Все нормально, Эшли? — Элиза положила руку на плечо худенькому серому мальчишке.

Он дернулся, оглянулся и резко кивнул. В глазах у него плавала темная муть заклинания. Элиза лишь улыбнулась, якобы поверив, и направилась в свою гостиную. Темно-бурый барсук с проходящей через лоб широкой желтой полосой посмотрел на нее удрученным взглядом. Элиза сжала губы и отвернулась от гобелена.

Она любила эту маленькую гостиную, похожую на бочку с волшебным нутром. Любила бурого барсука с толстой мордочкой и солнечно-желтые полосы на пушистых шарфах и шапках, любила негласную атмосферу дружелюбия и поддержки. На Пуффендуе случались разногласия, но никогда не происходило настоящих склок, распрей и не было сплетен. Это был маленький простодушный рай.

От которого она, Элиза, так глупо отказалась.

Ее матери не стоило скрывать истинное происхождение дочери и тем более ей не стоило умирать. В такое-то время. Но ничего не попишешь. Однажды ступив на эту черную, укрытую гниющими костями дорогу, Элиза уже не могла сделать шаг назад. Нельзя сделать выбор и сбежать, нельзя взять на себя ответственность и спрятаться. Нельзя останавливаться на полпути. Потому что не бывает полудрузей, как и не бывает полупредателей.

Элиза вошла в спальню, плотно закрыла за собой дверь, на всякий случай проверив замок, и тяжело оперлась на нее спиной. Комната была квадратной, просторной с огромными окнами в полстены. Здесь никогда не задергивались шторы, ярко-желтые подушки всегда были разбросаны по комнате, а на маленьких бочкообразных прикроватных тумбочках стояли и лежали всякие женские глупости: раскрытые косметички, разноцветные флакончики с духами и лаками, пинцеты, расчески, бусы, серьги, блокноты с подростковыми стихами…

Все было общим. На Пуффендуе было принято делиться, и ни у кого и мысли не возникало нарушить такой порядок вещей.

Но не теперь.

Элиза тоскливо взглянула на свою кровать. Было раннее утро, ученики только-только отправились на занятия, и домовики еще не успели прибраться. Смятые покрывала, простыни, сорочки, сеточки для волос — все это валялось на кроватях ее соседок. Покрывало Элизы же было идеально разглажено, заправлено и подвернуто. На тумбочке не стояло ничего лишнего, все было убрано в ящички и разложено по цветам и порядку. Одежда, вычищенная и отпаренная, висела в шкафу на отдельных вешалках. Островок порядка в целом море хаоса.

Элиза такой никогда не была, но такой стала. Она и сама не заметила, как бывшие когда-то общими вещи стали разделяться на свои и чужие. Не заметила, как ее стал раздражать вид неубранной кровати и мятой одежды. Не заметила, как совершенно неожиданно начала соглашаться с Нарциссой и начала понимать ее.

Кровь не водица. Она действительно имеет силу, особенно если это кровь жестоких бессердечных Яксли, веками оттачивающих свое мастерство пыток и уничтожающих любое проявление душевного тепла в своих отпрысках. Мать Элизы стала исключением, подтвердившим правило на примере собственной дочери.

А потому Элиза Яксли не могла позволить себе быть слабой, сомневаться и дрожать от страха, как какой-то наивный… барсук.

Она достала из кармана мантии крохотный флакон с черной каплей зелья внутри и спокойно пригубила его. Вкуса у зелья не было, как и запаха. Оно упало внутрь холодным комом и тут же растворилось, будто ничего и не было.

В конце концов, если варево какого-то несчастного семикурсника способно ее убить, значит, никакая она не Яксли и все, что она сделала, было зря.