Алексей Авдеев, вспомнил я утренние новости. Самый молодой претендент на звание чемпиона мира по шахматам...

– Вам помогли китайцы, потому что Тао Ван - чемпион мира?
– незнакомым голосом спросил я.
– Они надеются устранить соперника через вас?

– И поэтому я не стал их выгораживать, - кивнул Виктор.
– Тао Хо, троюродный брат чемпиона... как нехорошо.

– Так что произошло?
– подала голос мать девочек.
– Как у вас сына увели?

"Увели". Все, Стокгольмский синдром. Тихо шифером шурша, едет крыша не спеша... Я тряхнул головой. Нет, все правильно, это я идиот. С преступником нужно говорить, его нужно убеждать, успокаивать, принимать его сторону.

Виктор долго молчал. Прошло минуты три, прежде чем он открыл рот - и запищал зуммер.

– Вы связались с Алексеем?
– резко спросил Виктор у человека на экране.

– Мы работаем над этим.
– Голос седоватого человека звучал уверенно.
– Виктор, мы пойдем на уступки, но нам нужно что-то и от вас.

– Конечно.
– Виктор щелкнул переключателем, и большой экран погас.
– Я дам вам еще час. Целых шестьдесят минут, в течение которых вы сможете подумать о своей карьере и о том, что с ней будет, когда обломки этого здания накроют весь квартал. Я не требую вертолета, чемодана денег и созыва внеочередной сессии ООН. Я просто хочу поговорить с сыном.

– Еще один такой щелчок, и с вами перестанут разговаривать, - заметила Светлана, когда Виктор отошел от ноутбука.
– Если вы не начнете освобождать заложников, они пойдут на штурм.

– Они даже не эвакуировали всех людей из здания, - поморщился Виктор.
– Не пойдут.

– Так расскажите про сына, пока есть время. Что с ним?

– Замолчите.
– Он вдруг поднял руки к голове, словно защищаясь от боли.
– Замолчите!

– Виктор, я пытаюсь вам помочь...

На Светлану зашикали. Девушка опустила голову.

– До него вот-вот дойдет, что он сотворил, - тихо проговорила блондинка рядом со мной.
– И тогда он распояшется.

Я посмотрел на нее. Ей было около сорока, может быть, даже больше. И ей было очень страшно.

– Вы-то что здесь делаете?
– Я перевел взгляд на ее туфли.
– Играете в Золушку?

– Я больше подхожу на роль злой мачехи, - грустно улыбнулась она.
– Хотя для интернатских детей все мачехи добрые, лишь бы взяли в семью. Вам, например, хотелось найти родителей?

Я моргнул.

– Постойте. Как вас зовут?

– Анжела.

– Родион.
– Я невольно посмотрел в сторону пальто, где остался именной пропуск.
– Анжела, откуда вы знаете, где я вырос?

Она проследила за моим взглядом.

– Вот оттуда, - кивнула она.
– На вас пальто такого же кроя, как когда-то у моих ребят. Помню, я сама ездила на фабрику: проверяла ткань, беседовала с мастерицами... Я угадала?

– Да, - помолчав, согласился я.
– Другие мне просто... не подошли.

– А еще я видела ваши картины. "Сквозь трамвайное стекло" - это ведь вы?

– Я шесть лет водил трамвай. Как раз в позапрошлом году, когда я ушел, с Тверского проспекта сняли последние рельсы. Отложилось в памяти, наверное.

– Шутите? Вместо того, чтобы рисовать?

– Чтобы не умереть с голоду, - пожал плечами я.
– Вы ведь и сами пошли в уборщицы не от хорошей жизни, верно? Или...

Анжела покачала головой, вглядываясь в Виктора. Тот, хмурясь, набирал что-то на ноутбуке. Рядом лежали пистолет и спутниковый телефон.

– Неужели трансляцию в сеть устроит?
– почти с любопытством сказала Анжела.
– Ребята в прошлый раз до такого не додумались.

Я вопросительно поднял брови.

– Я была старшей воспитательницей, когда в "Архимеде" начался бунт. Разбудили среди ночи: еле успела халат накинуть. Согнали всех в столовую... страшно, темно... холодно очень; зима была.

Она обняла себя руками.

– Почему?
– Я бросил взгляд на Виктора.
– Почему дети на такое пошли?

– Им было одиноко, - просто ответила Анжела.
– Хотели изменить законы, чуть ли не жаловаться президенту собирались. Мне кажется, им хотелось домой, к родителям. Или просто в семью. Вы же знаете: усыновят десять, двадцать ребят, но всегда найдется и тридцать пятый, и сорок шестой...

– Я, наверное, был семьдесят девятым, - кивнул я.
– И вы тоже?

– Хм? Нет, я потребовала, чтобы меня вычеркнули из списков.
– Анжела совсем по-детски покраснела.
– Ждала маму...