— Все же хорошая юбка красит девушку, а все остальное только уродует фигуру. Куда девался вкус у мадридских женщин — не знают, что на себя напялить.

— Ну уж в Мадриде-то, скажу я тебе, ты увидишь женщин, одетых с таким вкусом, какого в провинциальном городке в жизни не встретишь. И материя, икрой, и все прочее!

— Что с того! На всякую ерунду тоже глядят. В конце концов Мадрид — центр, столица Испании; в нем должно быть всего понемногу, там и все хорошее, и все плохое!

— Хорошего в Мадриде больше, чем плохого.

— Это разве что для нас, для тех, кто из деревни приезжает. А поезжай, спроси-ка у них самих. Или даже ездить не надо, и тут можешь убедиться: посмотри, как они проводят воскресенье, сюда едут, верно? Видно, надоедает им столица, иначе зачем бы им уезжать. И не один уезжает и не два, а тысячи! Тысячи бегут из города каждое воскресенье, спасаясь от жары. Вот почему никто не может сказать, что хорошо, что плохо, — человек от всего устает, даже от столичной жизни.

Маурисио налил в бутылки вина и снова стал обтирать их тряпкой. Помолчали. Лусио глядел на прямоугольник поля в дверном проеме.

— Что за земля! — сказал он.

— Почему ты это говоришь?

— Что — «это»?

— То, что ты сейчас сказал.

— Что за земля? Должно быть, потому, что гляжу на поле.

— Ага!

— А что ты смеешься? Над чем?

— Над тобой. Ты сегодня с утра — будто пыльным мешком стукнутый.

— И тебя это веселит?

— Ужасно.

— Но ты же понимаешь, какую радость я испытываю.

Поле полыхало горячим цветом жнивья. Только охра, беспощадная, сплошная, без единого пятнышка тени под неуловимым, неосязаемым, одурманивающим покровом мякинной пыли. Холмы налезали один на другой, словно крупы усталых животных, сбившихся в кучу. Где-то внизу, внутри этого стада, текла Харама. И даже на том берегу невозделанные пустоши являли все тот же цвет опаленного жнивья, будто едкое летнее солнце вытравило краски, свело их все к одному грязно-охристому оттенку.

— Закурим? — предложил Лусио.

— Пока не хочу. Попозже. Спасибо.

— Ну, тогда и я сегодня отложу мою первую сигарету, подожду тебя. Чем позже начинаешь, тем меньше кашляешь. Да, кстати, Фаустина или твоя дочка не собираются в Сан-Фернандо?

— Наверно, скоро пойдут. А что?

— Ничего, если я попрошу их купить мне пачку табаку?

— Их дело. Как соберутся, так ты им и скажи. А ты разве не пойдешь туда завтракать?

— Скорей всего нет. Брат с женой уезжают на весь день в Мадрид, к ее родственникам. Должно быть, уже укатили, я слышал, как прошел поезд.

— Так ты завтракать не будешь?

— В том-то и штука. А может, твои заглянут ко мне и принесут мой завтрак сюда? Все стоит на кухонном столе, невестка должна была приготовить. Тогда они избавили бы меня от ходьбы по такой жаре.

— Что еще прикажете, сеньор маркиз? Они и так будут нагружены, а тут еще сверх всего доставляй сюда ему домашнюю еду.

— Тогда ладно, шут с ним, с завтраком. Захочется, так сам пойду. А нет — съем вечером, какая разница.

Прошел товарный поезд, и по ту сторону переезда показалась группа велосипедистов. Завидев их, Паулина принялась кричать и махать руками:

— Эй, Мигель! Алисия! Мы здесь!

— Привет, ребята! Давно ждете?

Шлагбаумы медленно поднялись. Велосипедисты вошли на переезд, ведя велосипеды за руль.

— Как мы важничаем, что приехали на мотоцикле! — сказал Мигель, подходя к Себасу и его невесте.

Велосипедисты обливались потом. На девушках были яркие платки, повязанные так же, как у Паулины. Молодые люди — почти все в белых рубашках. Только один был в майке с поперечными синими и белыми полосами, похожей на матросскую тельняшку. На голове — носовой платок с четырьмя узелками на углах. Штанины заправлены в носки. У остальных были велосипедные зажимы. Высокая девушка, которая шла последней, обиженно кривилась и проклинала свой велосипед, переводя его через рельсы и неровности настила.

— Вот черт! Ну что за старая развалина!

На ней были очки с синими стеклами в замысловатой оправе, которая словно продолжала ее брови вразлет, и это придавало лицу загадочность, делало ее похожей на японку. Она тоже была в брюках.

— Как видишь, я сдержала слово, — объявила она Паулине, поравнявшись с ней.

Паулина посмотрела на брюки.

— Слушай, как здорово! Они так тебе идут, прелесть! Я в своих рядом с тобой — пугало огородное! У кого ты взяла?

— У моего брата Луиса.

— Они тебе в самый раз. Ну-ка, повернись.

Та заученным движением крутнула бедрами, не выпуская руля велосипеда.

— Да из тебя выйдет натурщица! Какие формы!

— Комплименты потом, не то нас поезд переедет. — И девушка свела велосипед с рельсов.

— Что, кто-нибудь шину проколол? — спросил Себас товарищей.

— Слава богу, нет. Из-за Мели[5] задержались — она каждые двадцать метров останавливалась и заявляла, что таким аллюром не может и никто не заставит ее лезть из кожи.