– Этого я и хочу! – рычит Мейсен. – И это должно случиться как можно скорее и масштабнее! Только это защитит вас.

– У нас прекрасная защита, спасибо, - я немного оскорблена его недоверием. – И почему это тебя вообще волнует?

– Я не хочу умирать просто так, - говорит он.

– Почему ты все время говоришь о смерти? – Честное слово, это уже начинает напрягать. Если так пойдет и дальше, я начну бояться этих Вольтури, как и он, а мне еще хочется пожить в здравом рассудке.

Мейсен игнорирует мой вопрос, снова.

– А ты? – спрашивает он. – Ты можешь обратиться на телевидение? Ты же эксперт, тебе поверят.

Я качаю головой.

– Сожалею, но я подписала бумаги о неразглашении. Если нарушу закон, меня осудят за предательство.

– Проклятье, - снова ругается он, низко опуская голову. Он хватает собственные волосы, и я обращаю внимание на то, какие длинные у него пальцы.

– Может, есть какая-то возможность обойти закон? – Он смотрит на меня, в глазах мольба и отчаяние.

– Думаю, люди Бюро лучше знают, что делают, - строго отчитываю я, невольно глянув в сторону видеокамеры, которая записывает каждую секунду разговора.

– О… прости?
– Он быстро догадывается, что его вопросы могут меня скомпрометировать, и, к моему счастью, больше не предлагает мне нарушить обязательства перед страной. Он очень умный. Я с трудом подавляю в себе желание записать это – состояние его интеллекта к делу не относится.

– Итак, - я пытаюсь избавиться от желания смотреть на Эдварда Мейсена не как на объект изучения, потому что мои истинные желания мешают продуктивной работе. – Ты ответишь на некоторые мои вопросы?

В его глазах снова поселяется пугающая, обреченная пустота.

– Конечно.

Я читаю по бумажке:

– Ты родился в тысяча восемьсот тридцать девятом?

– Да.

– Как ты можешь объяснить, что твое имя нигде не зарегистрировано?

– Имена простолюдинов тогда не записывали.

– Ты уверен, что родился так давно? Ведь это же почти два века назад!

– Уверен.

– И ты можешь доказать это?

– Каким образом? – Он хмурится.

– Например, сохранились твои старые портреты, фотографии хотя бы начала двадцатого столетия?

– Вряд ли.

– Или ты можешь рассказать о событиях прошлого более подробно, чем в учебниках истории Америки?

Он не понимает, к чему я клоню.

– Да, если я являлся их участником, - отвечает он осторожно.

Я задаю ему несколько провокационных вопросов по истории Америки – вопросов, ответы на которые нельзя прочитать в школьной программе. Их можно узнать только при личном интересе, углубленно изучая историю много лет.

Он отвечает без запинки, и некоторые ответы удивляют меня. Но некоторые мои вопросы остаются без ответа.

Я делаю запись в журнал.

– Ты помнишь, когда это произошло с тобой? Как ты стал другим? Хоть немного?

Эдвард Мейсен откидывает голову назад, припоминая.

– Я был на войне. Скорее всего, смертельно ранен, умирал на поле боя. Вампиры могли прийти ночью и питаться, не привлекая к себе внимания. Вероятно – не знаю, по какой причине – я остался в живых. Может, что-то спугнуло моего убийцу. Я очнулся в лесу, недалеко от места сражения. Я был совершенно один.

– Что ты сделал потом? – Завороженная рассказом, я не замечаю, как перехожу к личным вопросам, не касающимся работы.

Мейсен пожимает плечами.

– Я плохо помню первый год своей новой жизни. Я был не в себе.

– Ты… пил кровь?

Эдвард глядит на меня как на ребенка.

– Ну, разумеется. – А затем он морщится, как будто вспоминает что-то неприятное.