– Почему этого нет в отчете? – спрашиваю. – Вашему начальству известны данные факты, или вы и от них скрываете?
– Если Люк укрывает важную информацию от Мюллера, ему не поздоровится.

Агент Люк хмурится, его лицо становится сердитым.

– Вы понимаете, как смешно это звучит, агент Свон? «Вампирская полиция»! Ерунда, бред сумасшедшего, - отвечает Люк. Мы уже вошли в рабочее помещение, и другие агенты – всего нас семеро, работающих над данной задачей – заинтересованно поворачиваются в нашу сторону. – Мы проверили Вольтерру и все окрестные города вдоль и поперек, нет там никаких вампиров, о них даже никогда не слышали. Древняя страшилка, придуманная людьми.

– Но разве вампир, сидящий в соседней камере, не доказательство? – удивляюсь я.

Люк хватает меня за рукав пиджака и грубо дергает в сторону, подальше от чужих ушей.

– Агент Свон, вы же сами сказали, что объект подходит под определение «вампир» только по одному параметру. Очевидно, что он не вампир и никогда им не был, просто себя таковым считает.

– Я еще не сделала заключение, - останавливаю я Люка от дальнейших поспешных выводов.

– Так делайте! – говорит он громко, и другие агенты тут же отворачиваются, переходя к своим непосредственным обязанностям. – Выполняйте свою работу, агент Свон, остальное оставьте людям, которые для этого назначены!

Это плохой признак. Если я продолжу совать нос в чужие дела, меня отстранят, и я не смогу продолжать работу, которая мне уже чертовски интересна.

Внезапно я понимаю, что хочу как можно дольше тянуть с заключительным отчетом. Я еще далеко не все узнала. И пусть это выходит за рамки моей специализации, я не понимаю, почему никто не хочет с Эдвардом Мейсеном просто поговорить? Разве им не интересно что-то еще, кроме его способностей, которые они так тщательно и подробно изучают?

– Мы наняли вас не как личного психолога Эдварда Мейсена, агент Свон, - отвечает мне Люк, когда я его об этом спрашиваю. – Вы историк. Разговоры – не в вашей компетенции.

– Вы несправедливы, - возражаю я. – Он пришел сюда помочь и заслуживает уважения. Хотя бы капельку внимания! По-моему, ему бы не помешал друг. Если бы кто-то проявил к нему чуточку сострадания и доброты, он, возможно, захотел бы даже больше нам рассказать. Почему вы не хотите отнестись к нему как… как к человеку?!

Агент Люк приходит в ярость от моих слов.

– Вас никто не просил втираться в доверие к объекту, агент Свон!

– Я и не втираюсь, - вспыхиваю я от возмущения.

– Вот именно. Ваши обязанности состоят несколько в другом. Вас пригласили сюда работать, а не устраивать дружеские вечеринки. Вы превышаете свои полномочия. – Кипя от злости, агент Люк уходит, оставляя меня наедине со своими переживаниями.

Я подготавливаю список новых вопросов, стараясь оставаться отстраненной, и иду к камере. Столько еще нужно успеть сделать, столько узнать. Мне хочется послушать истории из прошлого, если Мейсен не лжет и правда жил в те времена, но я понимаю, что это недоказуемо, и что вряд ли смогу задать такие вопросы в рамках своей задачи. Мне хочется понять, отчего Мейсен всегда разговаривает так, будто смертельно устал. Мне хочется знать, зачем он решил раскрыть людям правду, не проще ли было оставить все, как есть? Разве ему нравится то, что сейчас с ним происходит? Его устраивает жизнь в кандалах?

Мой личный интерес к человеку, заключенному в камере, уже переходит всякие границы. Я и сама понимаю, что список вопросов – не более чем оправдание желанию увидеть вампира. Красивого юношу с усталыми глазами, который – мне приходится это признать – чем-то привлекает меня.

– Привет, - говорит он сразу, как я захожу. Его глаза не такие пустые, какими были раньше, не настолько печальные. Он выглядит так, словно меня ждал. Может… Я не смею надеяться, но ведь может быть так, что мои вопросы оживляют его день? Трудно сутки за сутками смотреть в пустую стену…

– Привет, Эдвард, - отвечаю я вежливо, и мне кажется, что уголок его рта дергается в крошечной улыбке.

Я сажусь, осторожно держа листы на коленях, и Эдвард Мейсен снова резко откидывается на спинку стула. Это выглядит так, будто я пугаю его. Мне хочется спросить, почему он так делает, но я не решаюсь, потому что это выходит за рамки моей профессиональной задачи.

Цепи на его руках снова звякают. Больно смотреть на его закованные руки. Мне кажется это излишней мерой предосторожности. Хочется спросить, как он чувствует себя здесь, как прошел еще один его день. Я знаю, что ежедневно его исследуют, но также знаю, что с ним почти не говорят. Пойди туда, сядь сюда, вдохни, выдохни, не дыши, покажи, сделай… Все, что он слышит в течение дня – это требования. И неукоснительно их исполняет. Так для чего им понадобилось надевать на него кандалы, словно на преступника? Эта мысль не дает мне покоя, и звяканье цепей вызывает стойкое, непреодолимое сочувствие.