– Тебе это не нравится? Я имею в виду, разве вампир не получается удовольствие, когда пьет кровь?

Теперь он смотрит на меня как на умалишенную. Но я не могу побороть любопытство, пытаясь себе представить, как его красивые губы касаются шеи, а зубы прокусывают плоть. Машинально я поднимаю руку к горлу, находя свой пульс, и он смотрит туда же. От его взгляда мурашки бегут по спине.

– Это имеет значение? – тише обычного спрашивает он.

– Конечно, - я стараюсь сохранить профессиональный тон, скрывая излишнее любопытство за маской строгости. В конце концов, любая информация важна.

– Это не приносит удовольствия, когда насыщению мешают моральные принципы, - отвечает он, на его лице – гадливость, отвращение. Интересно. Я записываю это в журнал.

– Ты хочешь сказать, что твое воспитание не позволяет тебе получать удовольствие от ощущения вкуса крови?

– Нет, - неожиданно грубо отвечает он. – Я хочу сказать, что никакая страсть не стоит того, чтобы ради нее убивать!

Я вздрагиваю, обнаружив, что слишком замечталась.

– Поэтому я выбрал животных, - продолжает он спокойнее.

– И много людей ты убил?

– Достаточно, - коротко отвечает он.

Его резкий тон возвращает меня к делу. Я смотрю в журнал. Слюна – единственное, что нам удалось взять на анализ. Но результаты ее исследования еще не поступили.

– Яд находится на твоих зубах?

– Я не уверен, - он пожимает плечами. – Возможно, за зубами есть какая-то полость, как у змеи?

– На фотографии… полости рта ничего такого не обнаружено.

– Откуда мне знать? – раздражается он.

Я вздыхаю.

– Вампиром становятся через укус?

– Да.

– Как ты объяснишь, что на твоем теле не найдено никаких следов укуса?

Мейсен хмурится, неуютно ерзает на стуле. Он не знает, как ответить на мой вопрос.

– Может, тот вампир не кусал меня, а просто приложился к ране? – предполагает он. – Или рана от укуса зажила бесследно?

– Хорошо, - я делаю запись в журнал, а Мейсен смотрит на меня настороженно, ожидая нового каверзного вопроса. – Сколько тебе было лет, когда ты стал вампиром?

– Двадцать шесть. Кажется…

Он выглядит моложе. Хотя я не могу точно сказать, ведь он выглядит просто невероятно хорошо. Я пытаюсь перестать рассматривать его.

– Ты помнишь своих родителей, их имена? Это помогло бы восстановить твое происхождение.

– Элизабет и Эдвард Мейсены, - называет он, и я обещаю себе, что обязательно пробью данные. – Но вряд ли ты и их имена найдешь в списке, мы не были богаты или известны.

– Хорошо, - отвечаю я и смотрю на время, я не должна задерживаться здесь надолго, это вызовет подозрения.

– Торопишься? – тут же интересуется Мейсен. В его глазах мелькает что-то новое, чего я не могу понять. Как будто он ждет от меня чего-то. Возможно, обещания зайти?

– Да, на сегодня все, - я поднимаюсь, и он внезапно тоже. Мне хочется улыбнуться ему, хочется подбодрить или поддержать, ведь в его глаза снова возвращается пустота. Меня это беспокоит больше, чем следует.

Мой взгляд задерживается на нем дольше, чем позволяют приличия. Мне хочется запомнить каждую черту, оказаться ближе и вдохнуть его запах. Еще больше о нем узнать. Я становлюсь жадной до времени, проведенному с ним.

Когда я уже собираюсь отвернуться, чувствуя жар, полыхающий на щеках, Мейсен тихо вопрошает:

– Ты зайдешь завтра?

Я подавляю в себе чувство радости оттого, что он спросил.

– Конечно, это ведь еще не все вопросы.

Выхожу наружу, чувствуя, как щеки отчаянно горят, и, уходя, прислушиваюсь, как из камеры доносится звон цепи. Мое сердце громко стучит, причиняя боль грудной клетке – невыносимую, тянущую вниз, истощающую. Мне следует перестать себя обманывать, что я захожу сюда чисто из профессионального любопытства. Пора признать, что я чрезмерно увлекалась этим мужчиной. Я становлюсь буквально одержима им.