Эльф жмурится, стонет, царапая ноготками плечи и грудь... Маленький мой. Невинный. Красивый. Отважно разводящий навстречу натиску длинные стройные ноги. Слишком доверчивый... Накажу!

Поцелуи жгут бедра у самого паха, зубы сильно прихватывают кожицу на покрытой светлым пушком мошонке, тут же зализывая укус, зато пальцы в тоже время принимаются теребить и пощипывать сосок... Юноша уже не воспринимает ничего, кроме этих прикосновений, словно поднимаясь все выше и выше по крутой спирали. Он извивается под удерживающим его крепким телом мужчины, чтобы получить что-то большее, пытаясь глубже насадиться на влажные прохладные пальцы, что уже осторожно двигались в его раскрытом проходе.

– Шшш, нежный мой!
– не отнимая руки, Эрдман теперь уже двигается снизу вверх, лизнув самым кончиком уздечку небольшого члена, защекотав ямку пупка и буквально истерзав ртом трогательные затвердевшие сосочки.
– Не торопись. Все хорошо... Просто ты очень тугой, и лучше тщательно подготовить.

Серебристые глазищи распахнулись на пол лица - это произойдет прямо сейчас?! Даже возбуждение чуть спало: он хотел... наверное... Нет, совершенно точно хотел! Но все равно было очень страшно. Рин неосознанно напрягся, ощущая втиснутую под ягодицы подушку и накрывшую его тяжесть тела мужчины.

– Смотри на меня, маленький!
– жесткий приказ противоречит обманчиво легким коротким поцелуям, отвлекающим занервничавшего эльфенка: тот должен видеть, кто именно берет его сейчас.

И ожидаемо Рин слушается, беспомощно вглядываясь в глаза человека, и даже возвращает руки ему на плечи. В самом деле, что с ним такое? Это Манфред, который до сих пор не причинил ему ни вреда, ни боли. Тот, кто заставляет его тело разрываться от желания, но не только! Может, для людей верна математика, где оргазм это всего лишь оргазм и прочее к нему не относится, но ведь он не человек, и к нему не относятся как раз их правила!

Юноша только коротко всхлипнул, когда растягивая занывшие мышцы, внутри оказались уже не пальцы. Но Манфред не обманул и в этом: мужчина отстранился немного, гладя живот, ягодицы, лаская в паху:

– Расслабься, малыш...
– ему невозможно было не повиноваться, а боль не была такой режуще острой, как обычно, и потихоньку уходила совсем.

Рин застенчиво улыбнулся, не отрывая взгляда от лица мужчины и неуверенно двинул бедрами вверх, глубже открывая доступ в свое тело... А вот то, что случилось дальше, внятно воспринимать, а тем более описать - он уже едва ли был способен! Последовавшее резкое движение твердой массивной плоти внутри, скрутило яички в тугой узел, член прижался к животу, а по позвоночнику одна за одной - вверх поднимались волны цунами.

Пенный гребень вздымался все выше, накрывая собой. Аэрин плакал, кричал, почти что срывая голос, и Эрдман наконец милосердно убрал руку от его члена, позволяя измученному юноше взорваться яркой вспышкой удовольствия...

Ну а дальше... Дальше все по классической схеме: вытереть все еще трепещущее в спазмах первого полноценного оргазма восхитительно разгоряченное, юное тело, лечь рядом, успокаивая и одновременно связывая своим присутствием... С наслаждением закурив, офицер скосил глаза: разнеженный, все еще сонный, одуревший от впечатлений, - мальчишка тихо улыбался чему-то своему, опустив ресницы и прижавшись щекой к его плечу. Вот же чудо! Эрдман с усмешкой притянул его ближе, и Рин, глубоко вздохнув, свернулся где-то у живота... Оставалось только обнять его в ответ, что мужчина и сделал, заодно запуская пальцы в волосы юноши.

Все. На данном этапе исследования завершены, так что можно принимать эксклюзивную награду.

5. Морхонн (шторм)

Вот и все. Все кончилось. Рин чувствовал себя так, как будто наконец поднялся с одра после тяжелой болезни. Голова была ясной, тело легким, а душа полнилась ярким светом, только теперь полностью очистившись от скверны. В ней больше не было страха, его последние крупицы были выжжены дотла прикосновениями требовательных губ и рук мужчины.

Тогда, юноша долго лежал рядом, свернувшись в надежных объятиях и слыша, как понемногу успокаивается обезумевшее сердце, начиная биться практически в унисон с прохладно-соленым ритмом в груди, к которой он прижимался... Во всяком случае так же глубоко и ровно. Он должен был пережить все это.

Аэрин грустил о многом в неизбежные минуты печали: о родине, которую скорее всего никогда не увидит больше, о друзьях и близких, ведь он не был ни затворником, ни сиротой и ему было о ком грустить помимо Гэлерона. Но вместе с тем, он твердо знал, что будь возможность повернуть время вспять, он отказался бы, выбирая прежний путь, и уже не только ради спасения сородичей. Он отказался бы потому, что иначе в его жизни никогда не появился бы офицер Манфред, не случилось бы этих мгновений... Как впрочем и многих других, не менее важных и дорогих.

Да, он любовник, а не возлюбленный. Однако, во-первых, романтические ухаживания, вроде упоминавшихся прогулок при луне, как и традиционные церемонии при обручении, обращенные к нему - самому юноше сейчас показались бы нелепыми и неуместными. А во-вторых, Манфред это Манфред, человек, солдат, специалист весьма специфического профиля, и что-то подобное ему попросту не свойственно. Это все равно, что представить себе орков Морингото, плетущими розовые венки и играющими с бабочками!

Эрдман - закаленная в горне сталь смертоносного клинка, обманчиво спокойная морская гладь, по кромке которой неуверенно ступает в пене ленивого прибоя юноша... А цвет его души - такой же глубокий, соленый как это северное море. И он никогда не тратит попусту ни усилий, ни слов, так что то, что происходило между ними и то, что Рин чувствовал во время их близости, стоило любых признаний. Именно он, Рин, - ценен для этого человека, тот хочет видеть его рядом с собой и хочет видеть благополучным, хочет заниматься любовью...