– В тебе я и не сомневалась, - ответила Лили, мило улыбнувшись.
– Я пришла узнать, не нужна ли помощь маме.

– Если бы ты могла начистить столовое серебро – это было бы прекрасно.

Петунья нахмурилась – она бы явно предложила начистить серебро сама, только чтобы блеснуть собственными хозяйственными талантами и отсутствием таковых у сестры, но прекрасно понимала – как, впрочем, и Лили – что успеть все сразу просто не в состоянии. Так что Лили вытряхнула из ящика столовые приборы, достала пахучую полировочную пасту и села за стол, принимаясь за работу – кажется, от всех этих паров у нее начинала кружиться голова.

Ей было надо встретиться с Северусом. Он же пошел вчера домой, верно? Хотя если ему и впрямь тридцать восемь, то совершенно ясно, отчего его не тянет в это кошмарное местечко – ой нет, тут и так все ясно, сколько бы лет ему ни было. Но куда ему еще деваться? Ох, она ж ведь так и не спросила, где он провел прошлую ночь – хорошенький из нее друг детства, ничего не скажешь…

Вряд ли мама обрадуется, если Лили тайком удерет к мальчику, которого ее семья терпеть не может, так что придется остаться как минимум до обеда. Потом мама и Петунья усядутся перед телевизором и будут пить кофе с капелькой “Бейлиса”; они всегда смотрели одну и ту же запись – повтор сюиты из “Щелкунчика” в исполнении Лондонского симфонического оркестра. Если на этот раз распорядок не изменится и останется таким же, как и в прошлом году, когда Петунья захватила власть на кухне, устроив Великий государственный переворот, то Лили удастся улизнуть к Севу где-то в районе четырех. А ее сестра поддерживала неизменность распорядка еще рьяней, чем наводила чистоту.

– Мам, так хорошо?
– спросила Лили, показывая три начищенных вилки, три ножа и три чайных ложки.

– По мне так просто великолепно.

– Не забудь еще столовые ложки, - напомнила Петунья от плиты.
– И лопаточку для торта, парадную поварешку и вилки для салата.

– А может, мы и так обойдемся?
– спросила мама.

– Сегодня же Рождество, мамуля!

– Я все сделаю, - Лили повернулась к горке с фарфором, оказавшись спиной к матери и сестре, и возвела глаза к небу.

– И еще рождественский фарфор, Лили, - добавила Петунья с ноткой триумфа в голосе.
– Ты наверняка захочешь его помыть.

– Ну разумеется, - согласилась она елейным голоском. Петунья помешивала соус, практически сияя от удовольствия.

Так что Лили начистила столовые приборы, помыла посуду и расстелила скатерть – вернее, попыталась это сделать, потому что прямо у локтя вдруг возникла Петунья и отстранила ее от стола со словами:

– Лили, как же ты замуж собираешься выходить? Я даже из кухни вижу, что у тебя тут сплошные складки!

Лили еле проглотила так и просившийся на язык ответ – вот уж на что Джеймсу было в высшей степени наплевать, так это на ее таланты накрывать на стол. И с еще большим трудом проглотила вопрос, каким чудом сестре удалось так идеально выровнять скатерть.

Мама проскользнула к сушилке, собираясь протереть фарфор; Петунья буквально выхватила посуду у нее из рук.

– Нет, мамуля, - запротестовала она, - отдыхай, сегодня будем хозяйничать мы с Лили. Мы же уже почти взрослые женщины.

– Ну да, совсем взрослые – одной шестнадцать, другой восемнадцать, - улыбнулась мама, целуя в щеку старшую дочь, но взгляд ее затуманился.

Сервировка обеда в исполнении Петуньи была достойна приема у герцогини. Она усадила маму во главе стола и отдавала Лили распоряжения, куда лучше поставить то или иное блюдо, но недовольно поджимала губы и поправляла каждую тарелку, как только та оказывалась на столе. От чудесных запахов – жареный цыпленок с подливкой, чесноком и петрушкой – у Лили потекли слюнки; не дожидаясь, пока Петунья прочитает молитву, она воткнула ложку в блюдо с картофелем и заработала от сестры убийственный взгляд.

– Петунья, кажется, ты перестаралась, - мамины глаза искрились от смеха.
– Лили оказалась совершенно не в силах устоять.

– Пожалуйста, поторопись, - простонала Лили.

Разумеется, сестра поняла “поторопись” как “делай как можно медленнее” и затянула длиннющую молитву. Лили не могла мысленно не отметить, насколько же это действо отличалось от Рождества с Джеймсом и ребятами – разумеется, они всегда приглашали Сириуса, Ремуса и Питера, и те всегда приходили. Джеймс и Сириус запускали разные экстравагантные хлопушки и рождественские фейерверки из “Зонко”, и что-то неизбежно загоралось, но Лили или Ремус – а чаще оба сразу, поскольку пожар обычно начинался сразу в нескольких местах – заливали пламя холодной водой. Рождественский обед, как правило, варьировался от крайне экзотичного до полнейшей дикости – в зависимости от того, что именно на сей раз откопали в тайских, марокканских или камбоджийских ресторанчиках Сириус с Ремусом. Потом Ремус играл на пианино рождественские гимны – первую пару гимнов пели серьезно, но Сириус и Джеймс всегда сводили их к игре в слова – конечно же, неприличные.

По телу снова расползлась ледяная дрожь – чтобы унять ее, пришлось отпить глоток воды. О Боже, как же она хотела увидеться с Джеймсом. Если бы только это было возможно…

Стоп… но это ведь возможно, верно? Есть же поезда. На мгновение Лили была ошеломлена – отчего эта мысль не пришла ей в голову раньше? Здесь и сейчас Джеймс не умер, он был жив, и она знала, где дом его родителей. Его можно найти, повидаться с ним, услышать его голос, прикоснуться к нему…

– Лили?
– тихо спросила мама.
– Что с тобой, дорогая?