– Надо сказать матери, что мы здесь, - пробормотал он, затворяя за собой дверь. Лили отчего-то посмотрела на него так, словно ей предложили засунуть руку в яму со скорпионами. Северус сощурился – что же мать ей такого вчера наговорила?

– Хорошо, - храбрым голосом согласилась Лили. И добавила, явно пытаясь сымитировать какой-то забавный акцент: - Очень опасно. Ты идешь первым.

– Это какая-то шутка для посвященных?
– уточнил он.

– Из “Индианы Джонса” – ты, наверно, не смотрел.

– Люциус хотел сходить, но я подумал, что это все-таки не мое.

Лили фыркнула, пытаясь сдержаться и не расхохотаться в голос. Строго говоря, этот звук нельзя было назвать приятным – вот только Северус почему-то счел его совершенно восхитительным. Воистину, он безнадежен.

За то время, что он проторчал на перекрестке, его родительница успела переместиться из гостиной на кухню. Она не стала зажигать люминесцентную лампу под потолком, ограничившись своей любимой настольной – стекло мягко сияло, наполняя комнату потусторонним свечением; словно смотришь на мир со дна неглубокого лесного озера. На плите что-то кипело; мать готовила, не удостоив даже взглядом ни сына, ни его гостью.

Очередные тактические маневры. Северус мысленно вздохнул.

– Лили здесь, матушка, - произнес он, опять прибегая к безэмоционально-окклюментному тону.

Она продолжала помешивать содержимое кастрюли. Северусу захотелось помассировать точку между бровями, но он удержался. Закусив губу, Лили посмотрела на него отчаянно и умоляюще; он охотно принес бы ей что угодно, от драгоценностей до головы Сириуса Блэка с рыбой и чипсами на гарнир, но никак не мог понять, чего же она хочет.

– Здравствуйте, миссис Снейп, - произнесла Лили таким тоном, будто предпочла бы ту яму со скорпионами.

Мать вынула из варева ложку, постучала ею о край кастрюли – три негромких удара, один за другим – и после этого наконец обернулась к стоящим на пороге. Северус невольно задумался, так ли себя чувствовали на его уроках первогодки-хаффлпаффцы.

– Северус, не забудь о том, что мы с тобой обсуждали, - промолвила мать, открывая кран в раковине одним движением волшебной палочки.

Когда он поднимался по лестнице, Лили следовала за ним по пятам – так близко, что практически дышала ему в спину.

– Что она тебе вчера наговорила?
– поинтересовался Северус подозрительно.

Лили зарделась.

– Ничего. Совсем ничего.

– Даже моя настольная лампа лжет не столь неумело.

– Ну разумеется – она не краснеет, и у нее нет лицевых мускулов, - он по-прежнему не сводил с нее взгляда, и Лили поморщилась.

– Я не… Послушай, она правда ничего такого не сказала. Просто… давай лучше не будем об этом, ладно? Это же твоя мама.

– Хорошо, - согласился он, притворяя за собой дверь в комнату. Чтобы не дать ей совсем захлопнуться, он вставил в щель между створкой и косяком старый ботинок – мало ли что матери в голову взбредет, еще ворвется и вышвырнет их обоих в окошко.
– Я ее знаю – ты, скорее всего, вообще ни при чем. Она со всеми себя ведет… так же обаятельно.

Лили таращилась по сторонам – с любопытством нескрываемым, несомненным и весьма заметным – но прервалась и взглянула на него как-то странно.

– Со всеми? Даже с тобой?

– Такая уж она есть, - произнес он, ощущая привычную пустоту окклюменции где-то на периферии восприятия. И добавил неожиданно: - А знаешь, ты права – я не хочу об этом говорить.

Кажется, Лили не могла решить, расстроилась она из-за этого или обрадовалась.

– Следует ли мне уточнить, какое злодеяние совершила Петунья на сей раз, или же от расспросов предпочтительней воздержаться?

Лили стянула влажную куртку, исхитрившись вложить в один-единственный вздох целую гамму недовольства, и осталась в зеленом джемпере – Северус еще ни разу его не видел. На комплимент он, однако, не отважился, хотя и не понимал ее нелюбви к зеленому – этот цвет делал ее красоту поистине ослепительной.

– Ох, очередная глупость… - Лили улыбнулась, протягивая ему куртку, и от этого он едва ее не выронил; повесил куртку над калорифером, чтобы просушить мокрые пятна – но руки его при этом дрожали.

– …так вот – стою я, значит, на пороге, собираюсь выходить, но тут ворвалась Петунья и погребла меня под горой грязной посуды – фигурально выражаясь, - пояснила Лили, заметив гримасу на его лице.
– В том смысле, что она выросла как из-под земли и выдала эту свою фирменную усмешечку и грязную посуду, чтобы я все помыла, раз уж она готовила.

– Она никогда не позволяла тебе принимать участие в готовке, - припомнил он – словно сработала вспышка памяти.

Лили моргнула.

– Ну да, - медленно сказала она, будто хотела что-то спросить, но не рискнула.
– Так что мне досталась посуда. И вот гляжу я на эту полную раковину и понимаю, что мыть это буду лет сто… одним словом – помнишь, как я тебе вчера не дала вернуть вещи на стол?