– О, - он почувствовал, как губы сами по себе растянулись в усмешке – кажется, он разучился нормально улыбаться, - и от ярости, конечно, у тебя вылетела из головы всякая осторожность?

– Да, и перестань так мерзко ухмыляться, ты, гад самодовольный!
– Лили сверкнула глазами, неубедительно рассердившись.
– Одно-единственное дохленькое, завалященькое чистящее заклятье – и вот уже через пару минут в комнату влетает сова с предупреждением из этого поганого Министерства!.. Правда, Петунья взвизгнула, когда увидела сову – хоть что-то вышло хорошее… - добавила она задумчиво.

Северус фыркнул; похоже, он разучился не только улыбаться, но и смеяться.

– А потом мы немного поцапались, а потом я объясняла маме, что стряслось, а потом мы поспорили из-за… - Лили кашлянула, порозовев, и он догадался, что мать спросила, куда она собралась, и ответ ей не понравился, - в общем, Петунья вела себя как последняя… Петунья, вот почему я готова была плеваться огнем, когда ты встретил меня на улице.

– И поэтому ты как-то упустила из виду сыплющийся на тебя мокрый снег, - съехидничал он.

– Да тут и белого медведя не заметишь и продолжишь идти, только чтоб к Петунье не возвращаться, - сказала Лили.
– Сев, а почему мы все еще стоим?

– Вместо того, чтобы?..

– Сесть, разумеется!

– Хм, ну раз уж ты у нас гриффиндорка, - произнес он, одарив стул у письменного стола взглядом, какого заслуживало бы зелье Крэбба или Гойла, - то, коли чувствуешь в себе должный душевный подъем, можешь попробовать укротить вот этот стул – он всегда будет рад гостеприимно уронить тебя на пол.

– Тогда уж проще срезать путь и сразу устроиться на полу, - ответила она, усаживаясь по-турецки.
– Не хочу, чтобы ты подавился, сдерживая смех.

– Да я бы и не стал… сдерживаться, - сказал он непринужденно.

Бог весть отчего Лили отреагировала на эту совершенно невинную (по его меркам) ремарку так, словно готова была вот-вот удариться в слезы. Пока Северус, ошеломленный, пытался вновь обрести дар речи, Лили схватила его за руку и прошептала:

– Сев, как же мне тебя не хватало.

Он молчал, не доверяя собственному голосу. Вот уже во второй раз за два дня она к нему прикоснулась – именно к нему, намеренно, не нечаянно и не вследствие каких-то посторонних эмоций. Он мог только смотреть на ее руку – на пальчики, сжатые на его ладони – и думал о том, что ему бы и в голову не пришло даже мечтать, что Лили когда-нибудь скажет: “Я знаю, что ты был Пожирателем Смерти”, а потом: “Мне тебя не хватало”.

– Сядь ближе к калориферу, - внезапно у него сел голос, - у тебя руки замерзли.

– Извини, - сказала она, передвигаясь к обогревателю.

– Ты не обязана… - он осекся: это опять прозвучало слишком жестко. Постарался выровнять дыхание.
– Я тебя ни в чем не обвиняю. Просто… в доме слишком холодно.

Лили молча кивнула. Северус был уверен, что у нее в голове вертится множество вопросов, но нарочно не стал подглядывать.

– Сев…

Он снова решил выждать – старательно не глядя на то, как Лили закусила нижнюю губу, потому что от этого зрелища чувствовал себя каким-то педофилом. Возможно, на самом деле ей и двадцать один – хотя, если так рассуждать, он все равно получается полным извращенцем – но выглядела она все равно на шестнадцать. И неважно, что сам он выглядел ничуть не старше; главное, что она напоминала ему студентку. А студентки его отнюдь не привлекали – никакой фетишизации школьных мантий и галстуков; наоборот, он терпеть их не мог. При виде подростков в форме он тут же вспоминал о проверке домашних заданий и о недописанных планах уроков – прямая дорога к язве желудка…

– Не знаю даже, с чего начать, - заговорила Лили сокрушенно.
– У меня целых десять триллионов вопросов. А потом еще миллион.

– Квиддич по-прежнему ненавижу, - сообщил он хмуро.

Лили прыснула.

– Чудесно. Значит, их осталось всего десять триллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто…

– Стоп. Хватит.

Она хихикнула – кажется, немного нервозно; потом выражение ее лица переменилось – так поток воды размывает твердую поверхность – и она задала тот самый вопрос, от которого его бросало в холодный пот:

– Ты мне расскажешь про Гарри?

Северус невольно задумался, для чего он столько лет учился лгать опасному психопату – уж не для того ли, чтобы сейчас утаить от Лили, насколько чистосердечно, искренне и жгуче он ненавидел ее никчемного сыночка? Старые привычки вернулись к нему с той же легкостью, с какой уставший человек возвращается вечером в свою уютную постель: пусть вопросы сами диктуют ответы.

– Что ты хочешь узнать?

– Гарри – каким он вырос?
– она стиснула руки; лицо ее казалось жадным, почти голодным.