Мать нашлась у той стены, где он ее оставил – стояла неподвижно, с отстраненным интересом наблюдая за тем, как маленькая девочка рыдает и жмется к бабушке. Он взял мать под руку и подтолкнул ее вслед Лили, которая явно разбиралась в этой процедуре.

Северус припомнил, что ее отец скончался прошлым летом. Сердечный приступ. Наследственная предрасположенность, о чем Лили ему рассказывала задолго до этой смерти, потому что когда все произошло, она с ним уже не разговаривала. Не заключила со своим гневом временное перемирие даже для того, чтобы сообщить Северусу, что осиротела. Но он видел ее в черном платье – следил за домом издалека и наблюдал за похоронной процессией; видел и катафалк, и как она садилась в лимузин вместе с матерью и сестрой. Петунья так отчаянно ревела, что ее всхлипывания были слышны даже с другой стороны улицы; их мать погрузилась глубоко в себя, замкнувшись в собственном горе – будто часть ее тоже ушла с этой потерей. Лили плакала, широко распахнув глаза – слезы струились по лицу, и она их не вытирала.

Неужели ей тоже пришлось прийти в больницу, проталкиваясь сквозь стадо орущих магглов, чтобы попасть к отцу? Если так, то знала ли она, что в конце пути ее ждет лишь бездыханное тело? Или же она приехала тогда, когда еще оставалась какая-то надежда – только для того, чтобы потерять ее через несколько минут?

Он не должен был позволять ей сюда приходить. Слишком эгоистично. И жестоко. Он даже не будет тосковать по отцу – эта смерть была облегчением тогда, будет облегчением и на сей раз. Слишком убогая у отца была жизнь.

Как и у него самого. Он тоже думал, что смерть станет для него облегчением.

Как выяснилось, его ад был соткан из психованных магглов, материнских угроз и Лили, которая любила Джеймса Поттера и требовала рассказать ей о сыне.

***

Вооружившись одной из этих занятных маггловских ручек, Северус уставился на лист бумаги с кучей разных граф – эту анкету ему велела заполнить медсестра. Он пристроил планшет с зажимом на колено, пытаясь не выронить пачку брошюр – их ему вручила какая-то дама, назвавшаяся консультантом по утрате близких; негромким, убедительно-сочувствующим голосом она перечислила все необходимые для похорон приготовления.

– Тебе помочь?
– шепнула Лили. Она сидела с ним плечом к плечу на таком же поразительно неудобном пластиковом стуле – по мнению магглов, они как нельзя лучше подходили для нужд государственных организаций – и дрыгала ногой, то и дело толкая его под руку. Ему хотелось поймать ее за колено, чтобы заставить угомониться.

– Ни хера не помню, - проворчал он.
– Даже его второе имя, ебись оно конем.

Словно сговорившись, они оба посмотрели на его мать – та сидела на таком же стуле на другом конце короткого коридора, невидяще уставившись на безвкусную картину над их головами. Северус подумал, что она смахивает на сумасшедшую – помимо всего прочего, она так и вышла из дома в одеянии ведьмы. Что ж, по крайней мере, магглы не слишком удивятся, когда в заполненной анкете не обнаружится ничего полезного.

– Ну тогда заполни, что помнишь, и подпишись, - посоветовала Лили.
– У тебя дома есть его свидетельство о рождении? Можно будет завтра принести.

– Тебе домой надо, - не глядя на нее, произнес Северус, убористым почерком вписывая в соответствующие графы имя, фамилию и адрес.
– Нечего тебе здесь делать.

Лили застыла, и он в очередной раз обругал себя за полную несостоятельность в таких вещах.

– Я имею в виду – не стоит тебе здесь быть, тут охуеть как ебаторно.

Было приятно снова ругаться, не заботясь о том, что у кого-нибудь уши свернутся в трубочку от таких выражений. На конструкциях вроде “ступки и пестики” душу как следует не отведешь.

– Да, здесь муторно, - признала Лили. Она склонила голову набок… словно хотела пристроиться к нему на плечо, но передумала – Боже, как же он жалок… - Я все пытаюсь понять, было ли так же плохо той ночью, когда… ну, ты меня понял… по-моему, да – просто в одном случае охренительно плохо становится сразу, а в другом – постепенно.

– Я вижу определенную резонность в собственном страдании, - сказал Северус, занося в анкету сведения о ближайших родственниках. Ему хотелось как-нибудь связаться с первой женой отца – наверняка она куда лучше бы справилась с этой задачей.
– Но не в твоем.

Лили помолчала.

– Нет в твоих страданиях никакого резона, - вымолвила она наконец, понизив голос.
– Особенно… в таких, как сейчас.

– Смерть освободила его от бремени ненавистной жизни, - Северус изобразил в соответствующей графе подпись матери. В поле его зрения появилась ладонь Лили и бережно накрыла его руку.

– Ты сейчас об отце?
– спросила она, еще тише, чем прежде.
– Или о себе?

Он сидел неподвижно. Руки Лили были холодны.

– Столько людей погибло, Сев, - сказала она шепотом. Негромко переговариваясь, мимо них прошли доктор с медсестрой; где-то в хитросплетениях неярко освещенных, кремово-белых коридоров пиликал телефон, дребезжали колеса каталки.
– Погибло столько людей, и я устала – так устала… думала, когда умру, то хотя бы перестану гадать, кто же следующий – но и в этом ошиблась… Я лишь… хочу, чтобы все это прекратилось. А ты?

– Ну разумеется хочу, - ответил он таким же сбивчивым шепотом. Снова нахлынуло изнеможение, такое же, как прошлой ночью – впрочем, по-настоящему оно никуда и не уходило, изнеможение пропитало его до самых костей – даже таких молодых, как эти, потому что было частью его души, и могло только подниматься и опускаться, как прилив и отлив.

– Тогда ты знаешь, что нам надо сделать.
– Лили сжимала его ладонь уже не так бережно, как несколько минут назад, но и не так больно, как у подножия лестницы, когда он схватил телефонную трубку.
– И знаешь, кто во всем виноват и кого нам надо остановить, если мы и правда хотим, чтобы это прекратилось.