Рядом с матерью он всегда чувствовал себя девятилетним ребенком – даже когда встречался с ней в последний раз, незадолго до своей смерти. Выходя из дома ее тетки, Северус никак не мог стряхнуть с себя ощущение, что так и остался для нее малышом – утомительным и непоседливым. Это чувство преследовало его до самого Хогвартса и поднялось вслед за ним в директорский кабинет; там масла в огонь подлил понимающий взгляд нарисованного Альбуса… вторая половинка того же ощущения: словно девятилетнего Северуса балует добрый дедушка – закармливает конфетами и приговаривает: “Ничего, ничего, все образуется”.

– Стул сломался, - пояснил он матери, безуспешно пытаясь нырнуть в окклюменцию, чтобы отрешиться от этого старого чувства. Что-то в выражении ее лица – какая-то тень вокруг глаз – напоминала ему о сценах из детства, которые дымкой окутывали его в самые черные дни его жизни.

– И она, конечно, тут же ринулась к тебе на помощь? Оборонять от страшных заноз?
– она перевела свой фирменный взор на Лили, но обращалась по-прежнему не к ней.

Северус заметил, что неосознанно заслонил Лили плечом. Не то чтобы он боялся, что мать сотворит с ней что-нибудь чудовищное – просто волшебники ее поколения и социального слоя умели разговаривать с нашкодившими отпрысками только на языке кары. В чистокровных семьях вроде той, из которой происходила она, для наказания существовал целый ряд специальных заклинаний. Мать обычно начинала с того, которое стегало как кнут; дальнейшая экзекуция обычно уже не требовалась – в детстве он настолько сильно боялся невидимого хлыста, обжигающего ладони, что тут же становился паинькой. Для матери они с Лили до совершеннолетия остаются детьми; дети заслуживают наказания, если ослушаются родителей. Да, до его семнадцатилетия оставалось каких-то две недели, но это весьма спорный аргумент – сейчас-то ему всего шестнадцать, и он все еще несовершеннолетний. В чистокровных семьях было принято подходить к определенным вопросам с известной долей… формализма.

– В разговоре обсуждалась неприятная тема, - произнес он выжидательно; сам того не желая, глядел он при этом на ее волшебную палочку. Мать держала ее в руках, хотя ни на кого и не направила – однако это еще ни о чем не говорило, по-маггловски выражаясь, она умела “стрелять навскидку”. Если ее палочка начнет двигаться к бедру…

– И поэтому она кинулась тебе на шею?
– голос матери был ниже, чем температура в доме, и холоднее, чем черная наледь на мостовой. Северус почувствовал, будто ступает по замерзшему озеру – так шел по льду прошлой зимой мальчишка, следуя за призрачным сиянием чужого патронуса.

– Нет, - сказал он, - это случилось из-за поломки стула.

Взгляд его метнулся к волшебной палочке, потом снова к лицу матери. Его выражение чуть изменилось; это был уже не тот ее фирменный взор, а другой – прохладный, взвешивающий и все еще недружелюбный. За плечом Северуса Лили не двигалась и, кажется, даже не дышала. И хорошо – не хватало еще, чтобы она выкинула что-нибудь гриффиндорское и получила хлыстом по рукам.

Мать смотрела на него холодно; запугать нарочно она, однако, не старалась – ее гнев сам по себе так действовал. Потом волшебная палочка пришла в движение – неспешное хлоп… хлоп… хлоп… о бедро; Северус осознал, что не может отвести от нее взгляд. Просто поразительно, каким ребенком он себя чувствовал – словно ему снова девять, и мать застукала его за чтением книг по Темным искусствам. Зачем ты так поступил, Северус? Почему проигнорировал мои недвусмысленные предупреждения? Неужели ты считаешь, что заслуживаешь снисхождения? Отвечай, Северус!

– На сей раз я проявлю снисходительность, - ледяным тоном сообщила мать.
– Но она сейчас уйдет – незамедлительно – и больше сюда не вернется. Неподобающим ты будешь заниматься не под этой крышей – если, конечно, найдешь хозяев, достаточно глупых, чтобы это позволить.

– Благодарю, матушка, - услышал он собственный голос; интонация напоминала ту, с какой он благодарил Темного Лорда за очередное мерзкое поручение.

Мать направила палочку на Лили, и он едва удержался, чтобы не достать собственную – и правильно сделал, судя по всему, потому что она бы им такое устроила…

– Уходи, - сказала она, обращаясь к Лили в первый раз за все это время.

Дважды ей повторять было не надо. Северусу почудилось легкое прикосновение к спине – но через мгновение Лили была уже на другом конце комнаты и пыталась дотянуться до куртки, которую он повесил на окно. Потом она развернулась, чтобы уйти, но остановилась, заметив, что его мать все еще стоит в дверях.

Неуверенно Лили перевела взгляд на Северуса – и, воспользовавшись неловкой паузой, принялась натягивать свою куртку.

– Попомни мои слова, Северус, - промолвила мать, начисто игнорируя Лили, словно той уже не было в комнате.
– Симпатичные богатенькие девочки обращают внимание только на симпатичных богатеньких мальчиков.

Северус моргнул. Лили поперхнулась воздухом. Мать задержала на ней взгляд; губы ее чуть тронула улыбка – насмешливая и сытая.

– Вон, - сказала она негромко, указывая Лили на дверь. Та оцепенела на несколько долгих, мучительных мгновений – а потом выскользнула из комнаты, не удостоив хозяйку дома даже взглядом. В глазах матери был вызов; она будто подначивала Северуса вмешаться.

Он промолчал, зная, что должен проводить Лили до дому. Даже в Рождество – нет, особенно в Рождество, когда у пьяных соседей праздничное настроение – он не должен был позволять ей идти по улице одной, но словно прирос к месту, не в силах шевельнуться.

Внизу зазвонил телефон, завершая этот постыдный эпизод и раскалывая застывшую в комнате тишину. Вырвавшись из ступора, Северус схватил с комода банку с огоньками, вихрем пронесся по лестнице и успел перехватить Лили у самой двери, пока она воевала с задвижкой в темноте.