– Ты знал, - ее голос звучал так же сипло, как и дыхание.
– Насчет Питера.
– Северус напрягся; неужели она предположила, что… - Но ты выяснил только потом?

– Да, - ответил он; вместо слов вышел только какой-то скрежет.
– Мы не всегда видели наших… сотоварищей, - на язык ему словно насыпали пепла, - я знал только, что это был кто-то из ваших близких, твоих и… - Северус все еще не мог произнести это имя, - что предатель был с вами рядом, - сказал он вместо того.
– И только много позже…

Он помедлил, так и не закончив эту мысль. У него онемели ноги – сидеть на дощатом полу было слишком холодно.

– Вставай. Эти половицы совершенно ледяные.

Лили послушалась – зареванная и слегка ошарашенная. Северус сунул ей в руки коробку с бумажными платками и, не глядя, указал на свою постель.

– Давай сюда, - скомандовал он мрачно, подтаскивая поближе к кровати стул от письменного стола.

– Но ты же сказал, что… Сев, осторожно, магия!
– воскликнула она, увидев, что он ткнул волшебной палочкой в разваливающийся стул.

– Министерство следит за домами, не за отдельными волшебниками, - он задумался, есть ли смысл пригнать плашки поплотнее, чтобы избавиться от щелей, но решил, что это неважно. Под его весом сиденье заскрипело, но выдержало.

– Что?! И когда ты об этом узнал?!

– Еще на четвертом курсе. Не думаю, однако, что это бы как-то тебе помогло, - он наконец заметил, что Лили явно боролась с искушением его придушить, - поскольку твой дом – место жительства магглов. За ним наблюдают.

– Все равно ты должен был сказать, - проворчала она, вытирая лицо бумажным платком – он понадеялся, что на нем не было пыли.
– Я всегда думала, что они – ну, я не знаю, следят за нашими палочками?.. Так ты поэтому можешь колдовать на улице, и тебя не ловят?

– Да. Министерство ленится отслеживать каждого.

– Представляю объемы бумажной волокиты, - вздохнула она.
– Значит, я могу… - она вытащила из рукава волшебную палочку, одарив Северуса наполовину застенчивым, наполовину дерзким взглядом, от которого у него дрогнуло сердце, и вывела в воздухе сложную вязь петелек. Из ничего вспыхнула горсточка миниатюрных огоньков-колокольчиков – словно заискрилось сошедшее с небес созвездие.

Северус молча вытряхнул на стол цветные карандаши из стеклянной банки и протянул ее Лили. Повинуясь движению ее палочки, золотистые огоньки запорхнули внутрь; закрутив крышку, она водрузила банку на комод. Стекло приглушенно светилось – но грело оно гораздо лучше, чем сияло.

– Надеюсь, обойдется без пожара, - пробурчал он, хотя точно знал, что ничего не загорится: у Лили было такое же инстинктивное чутье на чары, как у него самого – на зелья.
– Никогда раньше такого не встречал.

– Я в основном работала над новыми чарами, пока… ну, ты понимаешь, - сказала она тихо.
– Мне… никогда не нравилось драться. Я не очень-то умею… причинять людям вред.

– Конечно, не умеешь, - пробормотал он отстраненно – так, словно находился от нее бесконечно далеко, так же далеко, как должна находиться звезда, чтобы казаться не больше мерцающего огонька в банке из-под карандашей.
– Видимо, эти чары предназначались для того, чтобы согревать волшебника в ситуации, когда его безопасность зависела от незаметности.

– Да, - призналась Лили еще тише, чем прежде.

– Просто блестяще, - Северус и правда так думал, хотя голос его звучал глухо – словно он говорил по самой длинной в мире телефонной линии.

– Комплимент принимается. Эти чары спасли много жизней.

В ее голосе не было осуждения. Северус мог только гадать, взбесился бы он или был ей признателен, если бы не отключил эмоции.

– Сев?
– спросила она. Он оторвался от созерцания звездочек и перевел взгляд на нее – она все еще наблюдала за банкой; огоньки крохотными точками отражались в ее глазах.

– Как думаешь, отчего мы здесь? То есть – как по-твоему, почему мы вернулись назад?

– Не знаю.

Это заставило ее на него посмотреть. В полумгле – комнату освещала лишь его убогая настольная лампа да мерцание ее звездочек – глаза Лили казались темными, столь же темными, как глаза ее сына в сумраке хижины, когда ночь была так же беспросветна и безбрежна.

– Но ты думал на эту тему, - сказала она.
– Поручиться могу. Я тебя знаю – ты точно думал.

Северусу невольно пришло в голову, что она, возможно, собиралась сказать “я тебя знаю” и ограничиться этим. Мечты, мечты. Насколько хорошо она его вообще помнила? Целых два года – два года, когда они заканчивали школу – Лили его игнорировала, словно он сгинул с лица земли, и искала общества его неприятелей. Он измучил себя до слепого бешенства, недоумевая, нарочно ли она так поступает, а если да, то зачем ей это. Хочет ли она его забыть? Что-то продемонстрировать? Доказать, что он ей не нужен – что она не скучает и о нем больше не думает?

Сам-то он о ней думал всегда. Даже когда пытался ее ампутировать, вырвать из сердца – день за днем, год за годом после того, как закончилась эта дружба – все равно помнил о Лили, возвращался к ней в мыслях, пытаясь представить, какой она нынче стала. Даже когда боль от потери переросла в его сердце во враждебность – все, все вокруг все равно было завязано на нее, на Лили; а когда буря чувств – эта неожиданная вспышка лютой ненависти – наконец истощила себя и улеглась, он осознал, что и это тоже было лишь преображенное горе. И в голове его, и в сердце словно наступил рассвет после ночной грозы: все осталось по-прежнему, вымокшее и потрепанное, но целое и неизменное; небо и земля, как и раньше, на своих местах.