Федя прочитал Стасе свои записи, и она сказала ему со своей обычной непосредственностью:

– А я и не представляла, что можно так по-серьезному читать книги. Я тоже куплю себе записную книжку и буду записывать свое мнение о книгах.

Они занимались подряд несколько часов. Стася взглянула на золотые часы на руке и воскликнула:

– Ты совсем меня замучить решил, Федя!

Федя улыбнулся:

– Учитель увлекся! Молодой, неопытный!

А про себя подумал: «И кажется, увлекся не только уроком, но и ученицей».

Он пошел провожать Стасю. Был первый по-настоящему весенний день. Грело и золотило улицы солнце, пели в садах птицы, улицы полны были возбуждения: сновали машины, смеялись девушки, заводские протяжные гудки сотрясали прозрачный воздух.

И Стасе от всего этого так было хорошо, так радостно, что она не слышала под собой ног, будто не шла, а летела.

Школа! Милая школа! С каким глубоким, светлым чувством через много лет будете вспоминать о ней вы, шумливые, непоседливые подростки! Вспоминать яркие, неповторимые дни, проведенные в стенах школы. И только тогда, когда школа станет дорогим воспоминанием, вы, уже умудренные опытом жизни, поймете то, чего не понимали в школьные годы. Только тогда вы оцените строгость и требовательность нелюбимых учителей, которым подчас даете вы обидные прозвища. И многие из вас пожалеют, что так мало брали от наук, которым самоотверженно учили вас ваши учителя. Каким высоким и благородным покажется вам тогда труд учителя, воспитавшего вас! Если когда-нибудь, возвратившись в родной город, доведется вам увидеть идущего по другой стороне вашего старого учителя, уже седого, сгорбленного, с трепетом в сердце перебежите вы через дорогу, удивитесь, что он узнает вас, удивитесь его все еще молодому блеску глаз, потому что учитель и в шестьдесят пять лет молод сердцем!

Школа! Милая школа! Какое торжественное, почти святое чувство испытаете вы потом, когда-нибудь, через много лет, если случится вам во время уроков пройти по притихшим коридорам, остановиться у дверей класса, прислушаться к мерному голосу учителя, постукиванию мела о доску. С трепетом вы услышите жизнерадостный голос звонка. Он ворвется вам в самое сердце родным, забытым звоном… Может быть, он вызовет даже слезы на ваших глазах, и не стыдитесь их – слезы эти не от малодушия. В них обычная человеческая грусть о юности и о том, что пройденного не возвратить никогда…

…В один из майских дней восьмиклассницы держали экзамен по литературе. В первой тройке учениц, вызванных к столу, были Стася Ночка и Елена Стрелова. Елена вышла спокойно, уверенной рукой взяла со стола билет.

– Двенадцатый, – сказала она Агриппине Федоровне.

Стася долго возилась около своей парты, отцепляя юбку от гвоздика, вылезшего из парты, и, не справившись с этой задачей, нервно выдрала клочок старенького платья, которое она не сняла в день экзаменов. По старой ученической примете, платье это приносило удачу.

Тяжело дыша, точно она только что одним махом взбежала на крутую лестницу, Стася вышла к столу Агриппины Федоровны.

– Второй, – сказала она, развертывая взятый со стола билет, и села на свободную первую парту у окна.

В этот день восьмой «Б» был празднично разукрашен. На окнах висели только что выстиранные и выглаженные шторки, на подоконниках в горшках, обернутых белой бумагой, стояли цветущие левкои. На красном полотнище во всю стену висел лозунг: «Сдадим экзамены на четыре и пять!»

Сегодня особенно праздничным выглядел стол Агриппины Федоровны. На него была постлана глянцевая бумага цвета слоновой кости, и в хрустальной вазочке стояли полевые цветы.

За столом сидела Агриппина Федоровна в черном платье с белым воротничком и манжетами, с синим университетским значком на груди. Она казалась какой-то торжественной и чужой. Ученицы знали: теперь она не поможет и не подскажет. Не знаешь – пеняй на себя. Рядом с ней сидел ассистент – преподаватель литературы десятых классов Павел Георгиевич Седов, худенький, щупленький старичок с остреньким носиком и хохолком на лысеющей голове. Ученицы любили и уважали его, но за глаза метко называли воробышком. Подле него лежал лист бумаги, и он, сощурив близорукие глаза, то и дело быстро наклонялся над ним так близко, что чуть не касался его носом, и делал какие-то пометки.

Это была его привычка, и в такие моменты ученицы говорили: «Воробышек клюнул».

Вера сидела на задней парте. Она заметила волнение Стаси, и, когда та сказала номер билета, ей показалось, что Стася окончательно растерялась.

Вере было жаль подругу, и она сидела и думала, как бы помочь ей. Она отлично помнила второй билет. Написать шпаргалку было делом пяти минут, но Вера не решалась сделать это. Она секретарь комсомольской организации – и вдруг шпаргалка… Кроме того, ей было стыдно делать это перед Агриппиной Федоровной, хотя та и не узнала бы. Но главное… Елена. В этот день Елена была такая же строгая, как Агриппина Федоровна, и ее серьезное личико, казалось, тоже говорило: «Пеняйте на себя, если не знаете».

Но как же помочь Стасе? Она может провалиться только потому, что растеряется. Ей нужно только намекнуть, и она дальше додумает сама. Весь класс так прекрасно подготовлен к экзаменам по литературе, кроме Стаси… Она занималась с Новиковым, но Вера знает Стасю и не верит в особую пользу этих занятий.

Вера вытягивает шею и смотрит на Павла Георгиевича. Он уверен, что его десятиклассницы подготовились лучше восьмого «Б», это чувствует Вера по его смеющимся глазам. Он так изучающе осматривает лица сидящих девушек, точно думает: «Ну, кто из вас провалится, а?» Честь класса Вере дороже собственной чести. Она ухватилась за эту мысль, склонилась над партой и поспешно стала писать. В это время к столу спокойно вышла Елена.